Детеныш забулькал, наклонил голову, и из его пасти на песок, устланный липкими нитями, выплеснулась кислота. Тенета почернели, скукожились, выпустили ввысь струйки дыма; жвалы на секунду остановились и сразу же заработали еще быстрее. Смотритель победно захохотал, отвлекшись на долю мгновения, и паук умело воспользовалось ошибкой врага. Он поднял туловище, переступил на задние лапы, а остальными ударил по доспехам Деггубэрта. Ни один из тонких коготков не мог, конечно же, пробить защищающий тело металл, но на кожу смотрителя, свободную от лат, угодили едкие капли желудочного сока.
То ли от боли ожога, то ли от гнева на самого себя, то ли в ярости на мерзкую тварь Деггубэрт сделал то, чему впоследствии и сам порой удивлялся. Орудуя топором и мечом одновременно он в считанные мгновения искромсал многоногого так, что на месте боя осталась лишь бесформенная куча, расползающаяся пестрой жижей, дымящаяся от кислоты. Торжествуя победу, смотритель встал над поверженным врагом и издал победный вопль, – но тут же бросился вниз по склону, и еще долго бежал прочь от этого страшного места. И только оставив далеко позади проклятый кокон и долину мертвых насекомых, Деггубэрт позволил себе остановиться и перевести дух…
Ожог зудел и чесался, вызывая отупляющую тяжесть в голове, и требовал немедленного лечения. Солнце висело прямо над непокрытой головой смотрителя; чтобы шлем нижним краем не натирал поврежденную кожу, Деггубэрт снял его и нес в руке. Очень хотелось пить и хотя бы немного смочить влагой ожог, но воин старательно подавлял в себе это желание: он знал, что стоит поддаться искушению, как поднимаемые во время быстрой ходьбы мельчайшие песчинки осядут на обожженную плоть, вызовут воспаление, и тогда страшная смерть настигнет смотрителя в этих пустынных песках.
«Сначала будет гнить сам ожог, – стискивал зубы Деггубэрт, – потом рана станет шире. Глядишь – и уже по всей шее пойдет. А там недалеко и до лица, и до груди, и до рук…»
Привал смотритель сделал в высохшем русле древнего крика; вода здесь, по всем приметам, не текла уже очень давно, но кое-какая растительность в самых глубоких ямах еще имелась. Деггубэрт присел на глинистую почву и начал копать в одной из таких впадин. Корни травы кирами обладают свойством смягчать боль – и сейчас смотритель разбивал ножом вывороченные комки глины, чтобы найти подходящие корешки. Краем глаза он заметил какую-то странность невдалеке от себя и вскоре осознал, что именно привлекло его внимание.
Оставленные когда-то давным-давно следы подошв начинались от соседней глубокой ямы, уходили вверх, к отвесному берегу русла, и терялись там среди пожухшей, почти окаменевшей травы. Приглядевшись, Деггубэрт заметил, что следы остались только на чуть более плоских участках глины: то были остатки древних ступеней, ведущих к ручью. Они спускались с противоположного берега, а рядом угадывались какие-то странные угловатые очертания. Солнце слепило глаза Деггубэрта, и он прислонил ладонь ко лбу, всматриваясь наверх. Затем собрал выкопанные корешки и, шагая по древним следам, поднялся по остаткам ступеней. Здесь, на другом, более высоком берегу, смотритель по достоинству оценил зрелище, открывшееся его взору, и невольно преисполнился почтения к тем древним поселенцам, которые смогли сотворить такое.
Внушительное по размерам сооружение шириной в пять сотен и длиной в семь сотен шагов представляло собой скорее остатки ровных, гладких стен с провалившимися окнами и дверными проемами.
Собственно, осталось от здания немногое: один нижний этаж и чуть меньше половины второго – но и этого хватило, чтобы Деггубэрт ощутил себя ничтожной пылинкой.
Ни стекол в окнах, ни самих дверей в пустых косяках уже давно не имелось, а на подоконниках первого этажа налипли затвердевшие слои грязи. Из-под небольших ровных квадратных площадок под дверными проемами пробивались кустики травы. |