В тот день я был в ударе. Мне удавались и длинные, через пол-поля, передачи мяча, и короткие резкие пасы перед самой штрафной площадкой соперника. Не ожидая милостей от природы, я оттянулся ближе к центру поля и там сам себе пытался добыть мяч. Трижды я выводил один на один с вратарем смуглого министра экономики то ли Болгарии, то ли Румынии. Играл он безнадежно плохо, так плохо, что даже болгарская (румынская) экономика в сравнении с его игрой выглядела оптимистичнее. При выходе из ворот итальянского вратаря Дино Дзоффа министр очевидным образом робел идти на мяч и упускал стопроцентные возможности. После этого апеллировал к судье на ломаном английском, коротконого ковыляя на свою половину поля.

Верный учению Беккенбауэра, несколько раз я бил издалека, но Дзофф в красивых прыжках отбивал эти мячи. Я чувствовал, что гол назревал. Минут за десять до конца первого тайма (в каждом тайме мы играли по тридцать пять минут), находясь против ворот на линии штрафной площадки, я получил передачу справа. В этот момент мне удалось то, что прежде не удавалось никогда. Не обрабатывая мяча, я подставил пятку так, что он перелетел через меня и двух вышедших мне навстречу защитников. Одним рывком я оставил их за спиной и изо всех сил ударил по еще летящему мячу. Ах, как это было хорошо! Как в замедленной съемке, я видел движение мяча — мимо растерянного вратаря и замерших защитников, над белой, местами стершейся линией на траве — в самую глубину ворот противника. Я помню этот торжественный влет во всех деталях — до каждой пригнувшейся травинки, до мельчайшего завитка орнамента на медленно вращающемся мяче. Трепет мяча в сетке поднял на ноги зрителей, он привел стадион в экстаз, потому что по сути своей был явлением древним, таким же древним, как ловля, как добыча, как биение в сетях. В следующее мгновение я поймал взгляд кайзера Франца — это был по-настоящему уважительный взгляд. Он сопровождался его поднятым большим пальцем, и награды выше для меня быть не могло.

В этом мягче я забил еще два гола, что само по себе звучит почти невероятно. Один из них — в начале второго тайма, подставив ногу после подачи углового, другой — дальним ударом, именно так, как рекомендовал наш выдающийся наставник. Незадолго до конца матча Беккенбауэр заменил меня на защитника, и это было не только тактикой удержания счета. Я знал, что в данном случае это был жест тренерской признательности. Он давал возможность зрителям отдельно поаплодировать отличившемуся игроку. Кстати говоря, счет нам удержать не удалось, да, вероятно, это было бы и нежелательным. Вскоре после моего ухода (я так и не узнал, была ли то режиссура Анри) мы пропустили два гола. Разумеется, окончательный счет три-три кому-то мог показаться и искусственным, но не было, кажется, ни одного человека, которого бы он не устраивал.

Стоя после матча под горячим душем, я почувствовал, что мне дурно. У меня уже не было ни желаний, ни эмоций, ни даже возможности держаться на ногах. По голубому кафелю кабины я медленно съехал на пол и сидел, съежившись под набиравшими тяжесть струями воды. Они барабанили по коже колен, побелевшей и глянцевой, а затем, сплетаясь с волосами ног, превращали их в золотистые водоросли и волнисто стекали вниз. Из последних сил я смог, наконец, подняться, вытереться и, коротко обнявшись с Анри, уехать с Настей на его служебной машине. Это были действительно мои последние силы.