— Почему именно Багдад? — удивилась Олбрайт. — Из-за нефти?

— Да мало ли почему? Потому что рифмуется с Белградом. Ну, и из-за нефти, конечно. Но главное, Мадлен, — это хорошо понимать стратегическую цель и не суетиться.

— Вот-вот. Из-за ваших шашней все было сделано наспех, и результат не заставил себя ждать. Мы угрохали массу мирных жителей и разнесли в щепки всю промышленность. А все без толку.

— Добавьте к этому ядерное заражение местности, — скромно напомнил я.

Клинтон одобрительно кивнул мне с экрана.

— Добавьте к этому ядерное заражение местности, подожженные нами нефтехранилища — и картина будет полной. Это была экологическая катастрофа, и зеленые очень ее осуждали. Очень, Мадлен. Что, правда, не мешало им поддерживать войну. — Президент помолчал. — Вам, надеюсь, известно, что в косовских болотах не осталось ни одной лягушки?

— Ни одной? — растерянно переспросила Олбрайт.

— Ну, может быть, одна. — Он поднял на нее задумчивый взгляд. — Жаль, что вы, Мадлен, не зеленая.

Клинтон достал из-под стула саксофон и сыграл несколько грустных нот.

— Мы обнаружили довольно-таки звериный облик, Мадлен. Я хочу сказать, что мы потеряли лицо. Нам даже пришлось связаться с террористами. Пришлось ведь?

— Ох, пришлось, — поникла головой госсекретарша.

— Еще год назад Освободительная армия Косово находилась в нашем списке террористов, а сегодня они наши лучшие друзья!

— Ну, прямо уж лучшие! Просто друзья… — Она вытерла вспотевшие ладони о подол мини-юбки. — Только учтите, Билл, что не мы первые в Белом доме, кто так поступает, да, видимо, и не мы последние. Вспомните талибов, воевавших с русскими. Они ведь вскормлены нашими предшественниками. Вспомните Усаму… Все это звенья одной цепи.

— Усаму мы чем-то обидели. В последнее время он стал каким-то грустным.

— Такие люди вообще очень обидчивы. Никогда не знаешь, чего от них ждать.

— То-то и оно. Ах, Мадлен, я вообще боюсь, что все эти игры плохо кончатся. Меня терзают предчувствия. — Он провел пальцем по сверкающей поверхности саксофона. — Мир стал очень маленьким, Мадлен. Поджигая дом соседа, сейчас уже нельзя надеяться, что сам останешься цел.

Клинтон взял саксофон и сыграл начало «Письма к Элизе».

— Какой он все-таки еще ребенок!

Глаза Олбрайт наполнились материнством. Она послюнила палец и стерла со щеки президента следы губной помады. Села на место и задумчиво провела руками по коленям.

— Боюсь, что я пустила стрелку, ребята.

Два служащих студии не сговариваясь бросились куда-то в недра помещения и через мгновение вернулись с иголкой и катушкой ниток. Клинтон меланхолично отложил инструмент.

— Зашивать одежду на себе — плохая примета, — сказал он, глядя, как госсекретарша отмеривает необходимую длину нитки. — Говорят, в таких случаях что-то обязательно забывается.

— Билл, детка, в мои годы многое забывается, и зашивание здесь ни при чем. — Олбрайт откусила нитку и смочила языком ее край. — Знаете поговорку «Старость — не радость»?

Она прищурила левый глаз и после нескольких попыток попала влажным концом нитки в игольное ушко.