| Задумчивые их крестьянские лица не отражали ничего, кроме огней аэропорта. Мало-помалу все утонуло в тумане. Вначале его несло клочьями, как на горном перевале, но затем он пошел сплошной стеной, и движение его перестало быть заметно. Туман стал таким густым, что на расстоянии вытянутой руки было уже ничего не разглядеть. Время в таких случаях отсутствует, оно абсолютно беспомощно без событий. Не знаю, сколько его утекло в этой влажной среде, пока, наконец, не обнаружились за окном контуры яблонь в моем саду. Освеженные туманом яблоки неярко блестели в последних вечерних лучах. Остатки тумана неуклюже переваливались через подоконник и таяли на ковре у моих ног. Они казались мне остатками моего сна — беспомощными и клочковатыми. Не понимая, возвращение ли это к реальности или начало нового сна, я почувствовал, как раздражает меня полумрак комнаты. Я включил свет и увидел в кресле Настю. Какое облегчение я испытал! По большому счету, теперь мне уже было безразлично, в каком состоянии я нахожусь: если даже это и был сон, то в нем присутствовала Настя, и это меня вполне устраивало. Настя пока еще молчала и не двигалась, но я понимал, что после всего пережитого иначе и быть не могло. Разумеется, ей нужно было дать время. Я сел в другое кресло и включил телевизор. Переключая каналы, наткнулся на выступление Мадлен Олбрайт и с сокрушением вспомнил об Анри. Палец мой на телевизионном пульте дернулся было ликвидировать нерадостное зрелище, но тут меня словно осенило. Взгляд мой упал на оставленную Анри картонную коробку. Мне не нужно было догадываться, что в ней лежит, я знал это наверняка. Осторожно открыв крышку коробки, я вытащил из нее блестящий экран с четырьмя темно-синими присосками по углам и антенной в той части, которая могла бы считаться верхней. Кроме того, в коробке лежали маленький черный ящик с электрическим проводом и — отдельно от него — витой, наподобие телефонного, шнур. Пусть познания мои в технике были ограниченны, но имея, помимо шнура, всего два предмета, я догадался, что соединяет он именно их. Догадался ведь, думал я, подключая черный ящик к сети. Затем ловкими движениями (точь-в-точь, как это показывал некогда Анри) я приладил найденный мной экран-насадку к экрану телевизора. Об устройстве прибора я, понятное дело, не знал ничего, кроме расположения гнезд для шнура, но больших знаний от меня и не требовалось. В конце концов, я не знал и того, как устроены телевизор, компьютер, микроволновая печь — и это не мешало им работать так же хорошо, как если бы я это знал. Исходя из общих соображений, я мог лишь предположить, что попавшая в мое распоряжение машинка каким-то образом осуществляла обратное влияние на говорящего по телевизору. Логика моя была проста. Если ложь нескольких людей оказывала влияние на миллионы, почему, в свою очередь, мнение миллионов не могло повлиять на этих нескольких? Куда девалась энергия этих миллионов? Мое бедное истерзанное сознание подсказывало мне лишь один возможный ответ: энергия миллионов рассеивалась. Уходила в песок, в небо, в ноосферу. И уж если был изобретен телевизор, призывающий миллионы повторять убогие выдумки нескольких, логично было установление и обратной связи, предполагающей встречное влияние. Иными словами, аккумулируя зрительское стремление к правде, моя блестящая насадка концентрированно посылала его туда, откуда исходило нечто противоположное. Оказалось, что каналы связи способны служить обеим сторонам одновременно, что они (и в это было труднее всего поверить) совершенно равнодушны к правде и лжи. Зрительская энергия победоносно двигалась в обратном направлении, передавалась антеннами ретрансляторов и струилась на говорящие головы из голубых зрачков видеокамер. Стоит ли говорить, что работать мой прибор мог только в режиме прямого эфира. Итак, правду и ничего кроме правды, господа. У меня все было готово. Насадка сидела на телевизоре, как влитая. Оставалось лишь ее включить. На моем ящике была только одна красная кнопка, так что особо выбирать не приходилось. |
