| Как бы в подтверждение моей мысли я увидел еще один самолет, несущийся на другую башню. Если при подлете первого самолета обитатели небоскребов до самого последнего момента не испытывали ничего, кроме изумления, при появлении второго самолета им все было уже ясно. Я видел то и дело подбегавших к окнам людей, их полные ужаса глаза и безуспешные попытки спастись. Гул самолета приближался и становился почти невыносимым. Он достиг такой чудовищной силы, что, когда самолет соприкоснулся с поверхностью здания, я почти ничего не услышал. Треск разрываемого в клочья металла показался в этом гуле легким царапаньем, а фонтаны стекла, брызнувшие во все стороны, были и вовсе неслышны. Самолет вошел в небоскреб, как нож в масло, и вот тут-то раздался второй потрясший город взрыв. Я видел, как по бесконечным лестницам обоих небоскребов спускались люди. Они двигались без паники и криков, ступая по струившимся из поврежденного водопровода потокам. В лестничных пролетах отдавалось глухое шлепанье их ног, и в этом почти безмолвном спуске было свое трагическое достоинство. Я вглядывался в их лица — лица молоденьких секретарш и их пресыщенных боссов, просителей и жалобщиков, разоренных и обогатившихся, пахнущих дорогими духами, средством для мойки стекол, спермой и порошком для принтера Laser Jet. Все они шли единым скорбным маршем, унося в памяти победы, поражения, любовные интриги — все, что совершалось в этих уже начинавших колебаться стенах и что теперь не имело ровно никакого значения. Но им суждено было спастись. Иная судьба ждала тех, кто находился в верхних этажах небоскребов. Я читал это в больших и грустных глазах ангелов, уже летавших вокруг раскаленных металлических конструкций. Верхние этажи наполнялись дымом. Отрезанные от нижней части зданий люди все еще пытались спастись. Они выбегали из своих комнат, они ложились на пол, подтянув колени к подбородку и закрыв голову руками, словно эмбриональный этот облик, эта симуляция нерожденности могли ввести смерть в заблуждение. Они звонили домашним, чтобы попрощаться, смутно надеясь, что это еще не прощание. Огонь гнал их на карнизы, за которые они пытались уцепиться обожженными пальцами, но когда пламя доставало их и там, они прыгали в открывшуюся бездну, чтобы продлить жизнь хоть на несколько бесценных секунд. Умирали ли они от разрыва сердца, еще не долетев до земли? Открывалось ли им что-то в эти секунды, в эти бесконечные девяносто этажей, и если открывалось, то что? Прожили ли они несостоявшийся остаток своей жизни в спрессованном времени — почти не времени уже, а вневремении? Пережили ли они еще раз предшествовавшую свою жизнь, свернувшуюся в одну безграничную точку? Вспомнили ли отдельные фразы — уже неизвестно кому принадлежавшие — просто фразы, самые важные, подтверждающие существование: хочешь еще чаю? Или: не забудь стряхнуть с подстилки песок. Вечерний пляж с его притихшими, совсем уже ручными волнами, звуками отдаленного шоссе и непонятно где играющего аккордеона, серыми в прожилках слюды камнями, хранящими тепло до глубокой ночи. Стоя на этих камнях, надевать сандалии. Каждой клеточкой тела ощущать морскую соль и первую вечернюю свежесть, проникающую с ветром под футболку. Видеть, как на многолюдной набережной зажигаются огни. Набережная — единственная прямая улица во всем городке. Городок лежит вокруг нее амфитеатром, это его сцена, где разыгрываются маленькие приморские драмы. А в узких улицах, серпантином спускающихся к набережной, царят зной и полумрак. Тесные каменные дворы освещаются электрическими лампочками без абажуров. Из виноградной листвы лампочки выглядывают упругими, спелыми до свечения гроздьями. Их сияние притягивает бесцветных, зигзагами летающих насекомых и голубовато-белый дым папирос. Сонно, словно потягиваясь, дым поднимается от двух пожилых игроков в нарды. Спины их согнуты, майки заштопаны, в негнущихся пальцах — папиросы. Посыпая головы пеплом, они задумчиво ерошат волосы, ребром ладони потирают бурые потрескавшиеся шеи. |
