Мы шли по коридору, и вокруг нас образовалась небольшая толпа. Меня все еще узнавали. Перед самой палатой к нам присоединился врач.

— Вчера вечером мы его прооперировали, — волосатой рукой он произвел в воздухе легкий надрез.

— И как?

Пропуская нас в палату, он задержался у дверей.

— Теперь ему уже ничто не угрожает.

Он произнес эти слова в тот момент, когда передо мной уже открылся их страшный истинный смысл. На неестественно высокой койке со всклокоченными, как после сна, волосами полулежал Анри. Чуть съехавшее по подушке плечо и прижатая к сердцу рука придавали ему до нелепости томный вид. Но главной нелепостью была, безусловно, резиновая скакалка, небрежно свернувшаяся вокруг посиневшей шеи Анри. Ее деревянные ручки покоились на груди нашего дорогого и абсолютно мертвого друга. Меня уже кто-то отталкивал, а я все еще продолжал смотреть на эту скакалку. Не было на свете предмета, от Анри более далекого.

Я не знаю, почему мы оказались в Английском парке. Мелькание белых халатов, крики за нашей спиной я вспомнил лишь время спусти. То, что нас гнало прочь, было мгновенной клаустрофобией, желанием любой ценой вырваться наружу. В парке мы шли долго и без цели — просто потому, что стоять было страшнее, чем идти. Шли молча. Как ни странно, в те минуты я не думал ни об убийце Анри, ни о сложной геополитической подоплеке совершившегося. С почти болезненной скрупулезностью я восстанавливал в памяти некогда взволновавший меня сон. Имел ли он какое-то отношение к реальности? Если — да, то какое? Университет — был, выстрел — был (даже скакалка была). Не хватало лишь трамвая. И тут меня осенило. Вцепившись в рукав Настиной куртки, я остановил ее.

— Как называется итальянский ресторан, в который мы собирались вчера идти?

— Минутку, — Настя сморщила лоб. Кажется, она уже поняла, в чем дело. — L'ultimo tram.

— Вот так.

Вот так, говорю я и вспоминаю узкое, тщательно декорированное помещение. Трамвайные поручни, трамвайные светильники. Официанты в мундирах кондукторов. Не ахти какая затея, но ресторан был чрезвычайно уютным и милым, к тому же — с хорошей кухней. Не знаю, что сказал бы профессиональный толкователь снов, но мне было достаточно и такого, в значительной мере воображаемого, трамвая. В том или ином виде трамвай все-таки присутствовал, а это ведь в таких случаях главное.

В тот день у Насти был экзамен по немецкому языку. Я вдруг вспомнил о нем, и это было так же странно, как если бы, спасаясь в бурю на плоту, кто-то заговорил о зонтике. Еще час назад экзамен существовал как пункт нашей дневной программы и казался делом немаловажным. Казался. Настя шла чуть впереди, с каким-то неутомимым вниманием рассматривая посыпанную гравием дорожку. О зонтике заговорил я. Зная, что ввиду всего происшедшего Настя ни за что не будет упоминать об экзамене, я стал уговаривать ее пойти на него. Не только ее — меня самого удивила моя неуемная, почти истерическая настойчивость. Вопреки очевидной уже малозначительности экзамена, вопреки моему нежеланию расставаться с Настей, я, кажется, даже накричал на нее. Я чувствовал, что все должно быть именно так, и — не ошибся.

Несколько минут мы стояли, прижавшись друг к другу щеками. Я тихонько подтолкнул ее, и она пошла. Когда она была уже довольно далеко, из-за ближайшего поворота аллеи показался человек. Я без труда догадался о цели его прогулки. Так бывает: видишь человека — и сразу же понимаешь, чего ему нужно. В тот момент я мог еще окликнуть Настю или даже догнать ее.