Интересовавшийся мной человек был невысок и лыс. Носил клетчатый пиджак. Но особенно досадно, что лыс. Несмотря на неспособность ответить инспектору, я сразу же узнал стрелявшего в Анри и при случае (который теперь уже казался маловероятным) мог бы дать его подробнейшее описание. Что смешно: он действительно был толстяком — умеренным, замаскированным просторной одеждой — но толстяком. Именно такие и прыгают через скакалку, сгоняя лишний вес. Даже если отставить вопрос о справедливости этого толстяка, шутка Анри оказалась гораздо ближе к действительности, чем можно было думать. Это было первым, что я собирался рассказать Анри при встрече.

Толстяк уже не шел: он просто стоял передо мной, держа руку в кармане пиджака. Была, кстати, у политиков одно время такая мода: держать руки в карманах. Рассматривая подошедшего, я подумал, что у политиков и убийц есть нечто общее в манерах. В дурных манерах, добавил я мысленно, вспоминая школьные предписания насчет рук и карманов. Он постоял еще, глядя мне прямо в глаза и ничего не говоря (что, собственно, он мог мне сказать?). Затем медленно вытащил из кармана руку с пистолетом — маленьким, блестящим, с навинченным на него глушителем. Я сжался, как перед уколом, и следил за указательным пальцем на курке. Последним, что я успел заметить, был возникший где-то сбоку Настин призрак. Я мысленно его поприветствовал. Мне стало легче оттого, что в сумерках моего сознания я увидел именно его.

22

ебо разлетелось вдребезги. Его осколки поплыли в разные стороны и поспешно, словно скрываясь от кого-то, исчезли за горизонтом. Место неба заняло огромное черное облако. Словно подражая школьному опыту с каплей чернил в стакане воды, оно расползалось с той же скоростью, с какой исчезала небесная синева. Облако отливало зловещими сине-зелеными оттенками, появляющимися при горении не предназначенных для этого предметов. Время от времени эта необозримая дымовая голова с инфернальным кокетством показывала городу малиновые языки пламени. Все происходящее очень напоминало сон, оставалось лишь понять, кто его видит. Мог ли принадлежать мне столь устрашающий или — если уж заострить вопрос ввиду произведенного выстрела — вообще какой бы то ни было сон? Может быть, это был ничейный сон, нечто блуждающее в атмосфере, сон, так сказать, в себе? Было, наконец, неясно, кто именно задает эти вопросы, если мой земной путь так внезапно оборвался в Английском саду? Вопросы беспомощно повисали в воздухе. В этой ситуации было благоразумнее не торопиться с ответами, а предоставить сну развиваться в его вывернутой наизнанку хронологии. В том же, что сон развивается именно так, не оставалось никаких сомнений. Непонятно было только, каким образом связан этот сон с действительностью. Если хлопнувшая в реальности дверь делает конечным пунктом сна выстрел, то что же делает со сном реальный выстрел? Представляется ли он сновидцу хлопнувшей дверью? Мучил (кого?) также вопрос о хронологических рамках протекавшего сна. Что служило его началом? Огненный дождь над Содомом и Гоморрой? Разрушение Вавилонской башни? Задымленный урбанистический пейзаж не давал ответа. Мог ли я видеть из своего инобытия столь давние события? Не находился ли я там, где все события происходят одновременно, а значит — вневременно? Когда глаза наблюдателя мало-помалу привыкли к дыму, стало очевидно, что место происшествия не было библейским. Это был Нью-Йорк. На высоте восьмидесятых-девяностых этажей горела одна из башен-близнецов. Я подумал, что в нее, должно быть, врезался пассажирский самолет. Трудно сказать, что привело меня именно к такому выводу, но я в нем был абсолютно убежден. То, что по ошибке я принял за выстрел в Английском саду, и было, видимо, взрывом от этого столкновения.