Лицо Клинтона передернула нервная судорога, а Олбрайт задышала так взволнованно и быстро, что все ее лежащие на жабо подбородки мелко затряслись.

— Отличное жабо, — сказал Клинтон, показывая съемочной группе на Олбрайт. — Просто первоклассное.

Словно собираясь в заплыв, госсекретарша в смущении замахала руками, но была остановлена холодным взглядом, даже не пытавшимся скрыть земноводных ассоциаций президента. Олбрайт издала обиженный звук и завернулась в шаль.

— Я знаю, вы любите молоденьких.

— Вы чертовски проницательны, Мадлен. — Лицо президента не выражало ничего, кроме склонности к практиканткам. — Ради них я готов на многое.

— Даже на войну, — буркнула Олбрайт.

Клинтон поморщился.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Вы же знаете, что это не было основной причиной войны — знаете, как никто другой.

— Было неосновной. Зачем вы вообще связались с этой…

Олбрайт достала носовой платок и трубно высморкалась. Потом сложила его вдвое и снова высморкалась.

— Полегчало? — поинтересовался Клинтон.

— Нам, конечно же, нужна была война, — расстроено протянула Олбрайт, — но основательно подготовленная война, иначе в ней нет никакого смысла. Поймите, Билл, от того, как мы представим эту войну, зависят все наши следующие войны. Если мы докажем необходимость войн во имя демократии, в дальнейшем мы сможем развязывать их хоть ежегодно. Мы теперь не можем без войн.

— Они теперь не могут без войн, — почти неслышно повторила Настя.

Я был счастлив, что она это произнесла. Она сидела такой потерянной и нездешней, что почти не оставалось надежды на то, что она заговорит. Сказать по правде, в какой-то момент я уже не понимал, кто из нас все-таки мертв.

— Позвольте, дорогая Мадлен, я сделаю кое-какие пояснения для телезрителей, — своей широкой ладонью Клинтон на мгновение прикрыл массивные перстни госсекретарши, — чтобы им тоже было ясно, о чем идет речь. Мы ведь действительно не можем без войн, и вот почему. Всякая система рано или поздно достигает своей вершины. А за вершиной… — изображая дальнейшее, рука Клинтона картинно сломалась в запястье, — …спуск. Движение вниз. Это касается любой системы — политической, биологической, физической — какой угодно. И — что самое неприятное — даже такой совершенной системы, как Соединенные Штаты Америки. Вещи, о которых я говорю, очень серьезны, и пришли они, поверьте, не в мою голову.

— В этом никто не сомневается, — подтвердила Олбрайт.

Садясь в кресло, я посмотрел на Настю. Она была все еще бледна и неподвижна, но той страшной первоначальной отрешенности — ее уже, как будто, не было. Клинтон забросил ногу на ногу и положил сверху сложенные домиком ладони.

— У древних римлян было все — богатство, оружие, мозги — но они погибли. Почему, я вас спрашиваю?

— Билл, детка, — Олбрайт явно испытывала неловкость за начальника, — здесь все посещали начальную школу.

— Римляне перегорели, — печально ответил на свой вопрос Клинтон. — У них больше не было объединяющей их идеи, и они развалились. Они разрушились как система, распались на винтики.