— Was ist mit Ihnen los, mein Junge? — спросили меня по-немецки.

Я все-таки обернулся. На краю моей постели сидел брат Никодим.

26

С того вечера началась моя дружба с Никодимом, человеком самым, может быть, замечательным из всех, с кем мне довелось встречаться. Это случилось на третью или четвертую неделю моего пребывания в монастыре. Мы проговорили тогда всю ночь. Точнее, говорил я, а он внимательно слушал, изредка качая головой. Я рассказывал ему о своей жизни, и это было чем-то вроде исповеди, отсутствующей в моей собственной церкви. Именно тогда он и посоветовал мне все рассказанное записать.

— Бумага обладает магией. Пишите ваш Bildungsroman.

До того дня мое прошлое казалось мне напрочь отрезанным от настоящего, и от этой разорванности времени становилось еще тяжелее. У меня возникло ощущение, что часть моей жизни безвозвратно потерялась, что сам я возник впервые здесь — человек без прошлого и, по всей видимости, без будущего. Ночной разговор с Никодимом разомкнул настоящее время, рядом со мной теперь постоянно находился как бы свидетель мной пережитого. И каким же было для меня утешением, что свидетель этот говорил по-немецки! Говорил свободно, хотя и не без акцента. А главное — говорил, то есть не молчал.

В один из последовавших за нашим разговором дней я спросил брата Никодима, почему в монастыре его считали молчальником.

— Наверное, потому, что я молчал, — улыбнулся Никодим. — Три года мне было просто не с кем говорить.

Улыбка была у него редкостью, но шла она ему несказанно. Его небольшая аккуратная борода приходила в движение, а возле глаз образовывались мелкие складки. Подчеркнуто европейскому облику Никодима это придавало что-то очаровательно-монголоидное.

— А кроме того, я слишком любил слово. Может быть, поэтому я и перестал им пользоваться. Я не доходил до того, чтобы просить туалетную бумагу знаками, но в целом — перестал.

— Почему же вы разговариваете со мной? Да еще и по-немецки?

Никодим снова улыбнулся.

— Но по-русски ведь я молчу…

В отремонтированном здании Большого двора Никодиму отвели отдельную комнату, почти зал, куда и были снесены изучавшиеся им рукописи. Библиотека (так было названо это помещение) состояла из двух сводчатых полукомнат, разделявшихся массивной круглой колонной. Место работы Никодима выглядело бы вполне монументально, если бы не установленные у стен стеллажи из прессованных опилок. Тем не менее, даже эти дешевые изделия не портили общего вида: лежавшие на стеллажах рукописи словно бы передавали им часть своей сущности. В углу комнаты, торцом к окну — так, чтобы свет падал слева, — стоял огромный стол Никодима. Собственно, это был даже не стол, а бывшая амбарная дверь, обитая листами фанеры и уложенная на козлы. При первом же взгляде на изделие я подумал, что изготовлено оно, должно быть, Ионой и — не ошибся. Может быть, вещь эта и не ласкала взор, но была она удобной, а для целей Никодима — ввиду множества сопоставляемых им источников — идеальной.

Теперь я приходил сюда каждый день. Я садился у свободного края стола и следил за тихой Никодимовой работой. Мне нравилось вдыхать запах древних рукописей, слышать шелест их листов и редкие комментарии Никодима. Они были действительно редкими (тишина нас обоих не тяготила), но благодаря им я кое-чему научился и уже вскоре в некоторых вещах оказался способен помогать Никодиму.

Касалось это прежде всего определения древности рукописи.