Но самые необыкновенные вещи для Артура стали происходить после этой первой и, кажется, успешной боевой операции. По лицу Катерины, — так он мысленно ее называл, — и по всему ее поведению понимал, что она довольна и его ждут какие–то ее откровенные с ним объяснения. И эти объяснения произошли в тот же вечер, когда они вернулись с задания, переоделись, и заказали ужин в кабинет майора. Сидели за круглым столиком, кидали друг на друга возбужденные взоры, улыбались. Большие и круглые серо–зеленые глаза Катерины были влажны от переполнявшего ее удовлетворения и даже как будто бы счастья, от всего только что пережитого. Он также кидал на нее счастливые взгляды и едва сдерживал ликование. Так, наверное, чувствует себя артист, блестяще сыгравший роль или исполнивший номер и сорвавший бурю аплодисментов.

— А вы молодец, — заговорила Катя, — вы прирожденный актер, вам бы в кино роли играть. Я на вас смотрела, — как вы лопотали на своем суданском, — и чуть было не расхохоталась. Этих бедных грузин вы так дурачили…

— Вы тоже…

— Я?.. Что я! Мое дело несложное, сверкай коленками, да считай деньги, чтобы те, кто нас снимал, представили бы начальству хорошие доказательства их преступной торговли.

— Но, во–первых, такие коленки надо иметь…

Майор покраснела и склонила над тарелкой голову, но еще пуще покраснел Артур, тут же пожалевший о таком глупом комплименте. Майор его выручила:

— Я вынуждена демонстрировать себя… почти как натурщица перед художником. Однако, что же делать? Служба такая.

Неожиданно перешла на шепот — едва слышный:

— Больше ни слова. Мы с вами должны уметь молчать.

После ужина майор сказала:

— Завтра я даю вам выходной. Но об одном прошу: молчать как рыба. Самое большее, что можете сказать близким людям — работаете в милиции. А сейчас я вас могу подвезти до метро. Пойдемте.

И они хотели выйти, но зазвонил телефон: майора вызывали к начальнику.

Автандил ходил по кабинету и на манер Сталина курил трубку. Она все время тухла, и он ее раскуривал. Очевидно, и это было воспринято от великого вождя.

Екатерина громко по всей форме доложила и оставалась стоять в положении смирно.

Полковник заговорил:

— Я уже смотрел пленку, мне понравился ваш цирк. Лысый артист хорошо играл роль.

Полковник замолчал. Молчала и майор. Ей нечего было добавить к тому, что увидел на экране ее начальник. А кроме того, Автандил любил паузы. Это добавляло к его словам величия.

Стоя у окна и не поворачиваясь к собеседнице, полковник тихо спросил:

— Сколько вы получили дэнег?

— Семь тысяч.

— Ого! Это хорошая сумма. Но пачему–то я их нэ вижу. Ви нэ думаете их сдавать государству?

— Нет, не думаю. Вы знаете, я купила швейную фабрику и мне нечем платить людям зарплату. Вот эти деньги я и передам своим рабочим. Они и есть государство.

Автандил ничего не говорил. Стоял у окна и будто бы тяжело дышал. Заговорил в своей манере:

— Вам нэ кажется, что вы много себэ позволяете?

— Нет, не кажется. Деньги мне нужны, и я их пущу на дело. Я получила их за свою опасную работу. А вам если нужны деньги, вы возьмете их у того толстого грузина, которого мы привезли в наручниках. И можете взять у него не семь тысяч, а семь миллионов. Он уже в этом году продал за рубеж не одну сотню русских девушек. Между прочим, грузинских девушек он не продает. Чеченских — тоже.

Ответ был дерзкий, но Екатерина знала, с кем говорила и на что рассчитывала. Она была уверена, что полковник был не грузином, а обыкновенным чеченцем, что в его обязанности не входила борьба с торговцами живым товаром; он лишь отнимал у них львиную часть выручки.