— Да, дедушка. Часть денег оставил и для них.

— Ну, вот, видишь — часть денег, а целое–то число, выходит, много больше… вот этих. — Он кивнул на деньги, лежащие на столе. И проговорил тихо, голосом, в котором не было ни твердости, ни силы:

— Я, сынок, не знаю, что и делать. Бешеных–то денег я всегда боялся. И, слава Богу, они мне в руки не попадались. А теперь вот лежат на столе…

— Ну, де–е–душка, я так и знал, что ты блажить станешь. Не веришь ты мне, а мне это обидно. Вроде бы никогда тебя не обманывал, не жульничал.

Петр Трофимович встал из–за стола, подошел к внуку, положил ему руку на плечо.

— Успокойся, сынок, не обижайся на своего деда, пойми меня. Не переживу я, если с тобой что случится. У меня сердце побаливает, сплю плохо. А тут еще теперь эти… случайные деньги. Их ведь у голодных и нищих людей отобрали, у таких, как твои родители. Твоя мама на свои тридцать долларов в месяц семью содержит, квартиру оплачивает, а в другой раз и мне гостинец привезет. Демократы–то все деньги у нас отняли.

— Вот, вот — демократы! А еще мафии кругом расплодились: чеченские, грузинские, азиатские и всякие другие. Одна такая мафия красивых девушек, как рыб из пруда, вылавливает и в арабские гаремы продает, в Америку, Англию отправляет. Там они богатеям служат. Одну такую мафию мы и тряхнули, карманы у главарей вывернули, а деньги сдавать некому. Ты же сам писал в романе: банки все Ельцин евреям отдал. Им, что ли, деньги сдавать?.. Они живенько за рубеж их переправят. Все так, как и в романах твоих написано.

— А они там в милиции — читали, что ли, мои книги?

— Кое–кто читал, — соврал Артур, — да я‑то не говорю им, что я твой внук. Начальница обещала посетить меня на даче, — вот я тебя познакомлю с ней.

— Начальница?

— Да, она женщина. Нет, даже девушка. Ей всего двадцать три года, а уже майорское звание имеет. Очень серьезная девица. И такая смелая — ты бы ее видел!

— Это она деньгами распоряжается?

— Там еще подполковник есть, и другие важные чины. Многое мне еще неясно, но как новичок и младший по званию исполняю то, что мне прикажут.

— Ладно, сынок. Возьми ты эти деньги, пусть они полежат у тебя. Может, еще потребует их начальство. А ты мне вот еще что скажи: к даче–то на автомобиле ты подкатил. А это у тебя откуда?

— Из милицейского гаража дали. Машин у них много. Видно, от угонщиков достаются. Ну, ладно, дедушка, я спать пойду. А ты за мои деньги не беспокойся.

— Ну, ну — иди, отдыхай. А я еще поработаю.

Оставшись один, Петр Трофимович снова склонился над белым листом, пытался восстановить связи только что прерванных мыслей, но в голове ничего не было. Звенела она, как пустой чугунок. И что он хотел сказать, куда тянулся ход сюжета его нового романа — не видел, не слышал, не знал. В голову нежданно и негаданно ворвались какие–то другие, посторонние думы, гудели, шумели, суетились точно пьяные. Трофимыч откинулся на спинку кресла, пытался разобраться, что же происходит в его голове. А все дело, конечно, в бешеных деньгах, которые только что лежали на его столе. Они это замутили мозг и душу, вздыбили пыль и мусор, заслонили солнце и небо. Вспомнил пушкинские стихи: «Служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво». Сказал он и другое: для писания стихов ему необходимо душевное равновесие. Удивительный он был человек, этот наш поэтический гений: в юном возрасте вещал такие мудрости!

Вышел из–за стола. Как всегда в подобные минуты, долго стоял у окна, смотрел на лес, тянувшийся от северного Подмосковья до самого Архангельска.