– Эй! – откликается Компактный. – Остынь, старик!

Но я не намерен остывать. Меня убивает мысль, что на его месте мог быть я. Какой договор заключен между человеком и судьбой: человек получает то, что заслужил, или заслуживает то, что получает?

Компактный косится на меня.

– Ему же лучше, уж поверь мне.

– Это я виноват. – В глазах у меня стоят слезы. – Я попросил надзирателей поговорить с ним.

– Не ты, так кто‑то другой. Не сейчас, так неделей позже, Я качаю головой.

– Сколько ему было лет? Семнадцать? Восемнадцать.

– Не знаю.

– Но почему? Почему никто не спросил, где он родился, кем он хотел стать, когда вырастет…

– Потому что все знают, чем это кончается. Носком в горле, вот чем. Или пулей в животе, или ножом в спине. А эти истории никто не хочет дослушивать до конца.

Я опускаюсь на нары. Я знаю, что он прав.

– Ты хочешь знать, что случилось с Клатчем? – с горечью голосе спрашивает Компактный. – Однажды в Нью‑Йорке родился мальчик. Папу своего он не знал, потому что папа мотал срок. Мама у него была шлюхой и сидела на крэке. Когда ему было двенадцать, она отвезла сына и двух дочек в Феникс, а через два месяца померла от передоза. Сестры поселились у родителей своих парней, а мальчик стал бродяжничать. Ребята из Парк‑Сауса стали его семьей. Они его кормили, одевали, а однажды, – когда ему было шестнадцать, разрешили повеселиться вместе с ними. Вот только выяснилось, что девочке, с которой они веселились, было тринадцать лет и она была дебилка.

– Так вот как Клатч сюда попал…

– Нет, – отвечает Компактный. – Это я попал сюда так. У Клатча примерно такая же история, только имена другие. Здесь у каждого припасена подобная история – кроме таких мажоров, как ты.

– Я не мажор. Я вовсе не богатый человек, – негромко возражаю я.

– Ну, на улице ты уж точно не жил. Как ты вообще здесь оказался?

– Я похитил свою дочь, когда ей было четыре года. Сказал, что ее мать умерла, и мы зажили под другими именами.

Компактный пожимает плечами.

– Ну, чувак, это не преступление.

– Окружной прокурор имеет свое мнение на этот счет.

– Ты ведь свою дочку не укокошил, верно?

– Господи, нет, конечно! – в ужасе бормочу я.

– Ты никому не причинил вреда. Присяжные тебя отпустят.

– Ну, может, это и не лучший исход…

– Тебе не хочется на свободу?

Я пытаюсь придумать, как объяснить этому человеку, что никогда уже не смогу жить по‑старому. Объяснить, как порой настолько увлекаешься вымыслом, что забываешь правду, этот вымысел породившую. Чарлз Мэтьюс перестал существовать тридцать лет назад. Я понятия не имею, где он сейчас.

– Мне страшно, – признаюсь я. – Я боюсь, что это еще не самое худшее.

Компактный меряет меня долгим взглядом.

– Когда меня первый раз выпустили, я решил съесть праздничный завтрак. Нашел хорошую кафешку, сел – и гляжу, как официантка ходит в своем коротком платьице. Спрашивает, что я буду. Я ей говорю: «Яйца». Она спрашивает: «Как приготовить?» – а я только пялюсь на нее, как будто она не по‑английски базарит, а по‑марсиански. Мне пять лет никто не предлагал выбора: если яйца, то омлет, и дело с концом. Я знал, что омлета мне не хочется, но не помнил, как еще их можно приготовить. Просто забыл все эти слова.

Язык, конечно, исчезает, как и все, чем долгое время не пользуешься.