Ты изумленно смотришь на меня, и я уже жалею, что затеял этот разговор.

– Она сама не знала, что творит, – оправдываюсь я. – Она…

– Как ты можешь ее защищать? – перебиваешь меня ты. – Если бы Эрик хоть раз… если бы он…

Ты замолкаешь, и все становится на свои места: вместе с формой подбородка и ямочками на щеках ты унаследовала от меня тягу ко всему больному, надломленному. Неужели этот ген передался и Софи?

– Я больше не хочу об этом говорить, – шепчешь ты.

– Хорошо, – говорю я. – Хорошо.

Ты сидишь на табурете, придавленная массой всего тог что понемногу вспоминаешь, и раздавленная всем тем, чего вспомнить не можешь. Сейчас нам зачастую не хватает слов потому что сказать правду бывает сложнее, чем солгать Я подношу ладонь к стеклу, как будто коснуться тебя совсем не трудно. Ты подносишь свою и расставляешь пальцы морской звездой. Я представляю тысячи улиц, по которым мы прошлись, держась за руки. Вспоминаю, сколько раз мы «давали пять» друг другу после школьных соревнований и неуклюжих семейных гонок. Порой мне кажется, что всю свою жизнь я держался за тебя.

По отсеку D ходит стихотворение:

Родился пацан с белоснежною кожей,

Любил девку трахнуть и вмазать по роже.

Его воспитали папаша и мать,

За расу свою он умел постоять.

Когда он подрос, то попал в передрягу,

И копы его засадили в тюрягу.

На суде он тогда не сломался

И во всех преступленьях признался.

И когда оказался под небом он в клетку,

Пришлось проглотить много горьких таблеток.

С честью вышел из каждого он поединка –

И ниггерам небо казалось с овчинку.

Черномазым не нравились эти расклады

И решили устроить парнишке засаду.

Напали тишком три чумазых убийцы –

И трое подохли, не успев помолиться.

И белая кость, о которой наш стих,

Ну валить вертухаев и черных борзых.

Начальник тюряги в качели вмешался,

Но тут же со страху при всех обоссался.

Губернатор позвал Национальную гвардию,

Чтоб они разогнали всю Белую Партию.

Они подбежали к парнишке‑герою,

Но он был живой, как и мы брат, с тобою.

В нем тысяча пуль, но – странное дело! –

Ни капельки крови на белое тело.

Он поднял глаза и давай хохотать,

На всех вертухаев ему было насрать.

«Разве не видите? Я же святой.

Только белые созданы Бога рукой.

На мне нету крови, хоть дырок не счесть,

Мое сердце качает лишь БЕЛУЮ ЧЕСТЬ!»

На спортплощадке нас сортируют по цвету, по два‑три человека на группу. Черные играют в баскетбол, белые подпирают стену, мексиканцы сидят на корточках наискосок от белых. Площадка закрытая: потолок защищает заключенных от изнурительной летней жары, а сквозь круглые дырки в дальней стене проникает свежий воздух и солнечный свет. С крыши тюрьмы кто‑то спустил гигантский флаг, частично блокирующий лучи.

На тридцать арестантов приходится один надзиратель, и всего он заметить просто не в силах. Именно поэтому спортплощадка зачастую служит местом для заключения сделок. Там исподтишка продают сигареты – как настоящие, так и самодельные: листья салата и картофельную кожуру в обертке из страниц Библии. Здесь же ведут бизнес наркоторговцы. Представители разных рас общаются, по сути, только на предмет наркотиков. У меня на глазах белый паренек, прозванный Хромедомом, ведет переговоры с мексиканцем. Он достает из кармана маркер и снимает колпачок, чтобы клиент проверил товар. Я стою достаточно близко, чтобы учуять острый уксусный запах спрятанного в маркере «винта».