Отсек повышенной безопасности состоит из пятнадцати камер: пятеро белых, пятеро латиноамериканцев, четверо черных – и одна наша с Компактным. Сочтя себя ущемленными, черные начали акцию протеста и требуют обменять меня на человека с «правильным» цветом кожи. Они караулят дежурных надзирателей у входа в общую комнату и громогласно предъявляют им свои требования.

Я брожу по общей комнате, не находя себе места. По телевизору идут испаноязычные новости (один из пяти дозволенных каналов): журналисты обсуждают везучих индеек.

– У помилованных указом президента индеек сегодня настоящий День благодарения, – говорит женщина. – В понедельник борцы за права животных сообщили, что «Фраин Пен Парк» в Херндоне, штат Вирджиния, обещал лучше обращаться с Кейти – индюшкой, помилованной президентом Бушем в рамках прошлогодней праздничной амнистии. Вторая помилованная индюшка умерла на прошлой неделе в условиях ниже любых стандартов.

Слон Майк – заместитель Стикса от Арийского братства – делает громче. Это он – огромный, мускулистый, бритоголовый, с татуировкой паука на затылке – помогал Стиксу избивать меня в душевой.

– Найти бы адрес этих защитников животных, – говорит он. – Может, они бы и нам улучшили условия.

Журналистка радостно скалится в камеру.

– Кейти предоставят подогреваемую клетку, уплотнят слой соломы на дне, добавят в рацион фруктов и овощей, а также подсадят к ней нескольких кур для стимуляции умственных способностей.

Слон Майк в знак недовольства скрещивает руки на груди.

– Вот так, значит. Им для стимуляции дают цыпочек, а нам – латиносов.

К Слону Майку подходит мексиканец и злобно пинает его стул.

– Гринго, – бормочет он, – chenga su madré.

Когда я прохожу мимо Слона, он вдруг хватает меня за рукав.

– Стикс просил передать тебе кое‑что.

Я даже не спрашиваю, как Стикс, отделенный от нас целым этажом и запертый в камере двадцать три часа в сутки, умудрился что‑то передать Слону Майку. В тюрьме есть много способов общения: можно переговариваться через вентиляционные шахты в душевых, можно передать записку кому‑то на собрании анонимных алкоголиков, а тот человек уже вручит ее кому надо.

– Раз попал за решетку – держись своих.

– Я вроде бы дал понять, что вас своими не считаю, – отвечаю я.

– Сам же здоровее будешь.

Смолчав, я иду дальше. Но не успеваю сделать и трех шагов, как невидимая сила припечатывает меня к стене.

– В любую минуту может начаться заварушка, и в твоих же интересах, чтобы рядом не оказалось врагов. Я что хочу сказать: тебе крышка, папаша, если не поймешь, как тут живут.

По громкой связи слышится голос надзирателя:

– Майк, что ты творишь?

– Танцую, – говорит он, выпуская меня.

Офицер вздыхает.

– Танцуй лучше вальс.

Слон Майк толкает меня локтем и уходит.

Я сжимаю кулаки, чтобы никто не увидел дрожи в моих руках. Если бы сегодня был обычный вторник, к половине девятого я был бы уже у себя в кабинете. Я позвонил бы в «Фермы Векстона» – мы помогаем этому району – и узнал бы, никого ли не положили в больницу, не задерживается ли транспорт и не сменилась ли у кого диета. Я заглянул бы на кухню, чтобы узнать, что сегодня в меню, и поприветствовал бы человека, ответственного за развлекательную программу: лектора из университета или художника‑акварелиста, готового поделиться своей страстью с пожилыми людьми. Ленясь и оттягивая начало рабочего дня, я читал бы в Интернете статьи о ваших с Гретой свершениях или стирал пыль с фотографии Софи на уголке моего стола. Я провел бы этот день с людьми, которые ценят остаток своей жизни, а не с теми, кто с горечью ведет обратный отсчет.