– Она очень красивая женщина, – говорю я, сглатывая ком в горле.

– Она чертовски хороший офицер, но красоты в ней не больше, чем в ослиной заднице. Менее терпимый начальник счел бы это сексуальным домогательством.

Вот этого еще мне не хватало – чтобы шериф Джек позвонил судье Ноублу и обсудил с ним мое поведение!

– Сэр, – говорю я, – я, признаюсь, нахожу женщин бальзаковского возраста привлекательными. Особенно таких. Они как неограненные алмазы.

– Сержант Конкэннон – это алмаз, которому еще далеко до огранки: углероды бурлят. Придумай что‑нибудь получше, сынок.

– А я случайно не упоминал о своем друге, который работает в крупнейшей газете штата Нью‑Гэмпшир? Он бы с радостью написал о вас статью. – Если придется, я заплачу Фицу. Отдам все свои сбережения до копейки.

Шериф Джек раскатисто хохочет.

– Ты мне нравишься, Тэлкотт.

Я вежливо улыбаюсь.

– Так что насчет моего клиента, сэр?

– Шериф Джек, – поправляет он. – А что насчет него.

– Если бы меня отвели к нему в камеру и оставили нас наедине хотя бы на пять минут, я бы, пожалуй, смог убедить его продолжить общение со мной. Это в его же интересах.

– Мы не пускаем адвокатов в тюрьму. Разве что тех, которые совершили преступление. – Он на секунду задумывается. – А может, стоит сажать адвокатишек за решетку?…

– Шериф, – ловлю я его взгляд, – мне очень нужно побеседовать с Эндрю Хопкинсом.

Пауза.

– Говоришь, журналист…

– Титулованный, – лгу я.

Он встает.

– Черт с ним! Мне не мешает поразвлечься.

Шериф Джек лично провожает меня к лифту и довозит до второго этажа. Обстановка здесь нисколько не напоминает приемную зону. Здесь из наблюдательной будки следят за гигантским четвероруким пауком, в недрах которого ютятся арестанты. Здесь повсюду замки.

Шерифа Джека знают все: пока мы шагаем по коридорам, его приветствуют не только надзиратели, но и – что удивительно – заключенные.

– Здорово, Морячок! – говорит он какому‑то мужчине, которого как раз заводят в камеру.

– Привет, старина! – ухмыляется тот.

Шериф оборачивается ко мне с горделивой улыбкой.

– Я с каждым найду общий язык: с черномазыми, с латиносами, со всеми. На шести языках могу сказать: «В строй, мать твою!»

Он берется за ручку. Та жужжит и открывает перед нами дверь. Первым, кого я вижу, оказывается зек в розовой майке, поглощенный чтением «Источника».[24] На обеих руках у него вытатуированы слова «Weiss Macht».

– Рубашку надень! – приказывает шериф Джек.

Мы проходим по коридору в большую двухуровневую комнату. С каждой стороны квадрата – закрытые модули: зарешеченные камеры сверху, общие залы внизу. Напоминает эта тюрьма – как, впрочем, и все другие тюрьмы – человеческий зоопарк. Животные заняты своими делами: кто спит, кто ест, кто общается с собратьями. Некоторые меня замечают, другие игнорируют. Это, по большому счету, их последняя воч можность выбора – что замечать, а на что закрывать глаза.

Шериф Джек подходит к наблюдательному пункту, я жду у подножия лестницы. Двое чернокожих арестантов устраивают для меня персональный рэп‑концерт:

Я реальный гангстер, душою и телом,

Каждый день на районе хожу под прицелом,

Мочу ментов, не зная пощады,

И все братишки мочилову рады.