Меня засадили, такая непруха,

Пришили ментяры реально мокруху.

Братишки мои не дадут мне соврать:

С двух лет по тюрягам привык тусовать.

Так и живут у меня на районе:

Сегодня ты дома, а завтра – на зоне.

Справа от них старичок с каскадом седых волос пытается самыми изощренными жестами привлечь внимание надзирателя. Сквозь стекло его жестикуляция кажется хитроумным модным танцем.

Шериф возвращается.

– Есть хорошие новости, есть плохие. Хорошие – что твоего клиента здесь нет.

– Где же он?

– А вот это плохие новости, сынок, – улыбается шериф Джек. – Он в изоляторе. Дисциплинарное взыскание.

Изолятор находится на третьем этаже, во втором блоке, в модулях А и D. Эндрю заранее узнает о моем приходе: у зеков нюх на юристов, мною уже пропитан весь тюремный воздух. Когда я подхожу к камере, он умышленно разворачивается ко мне спиной.

– Я не хочу говорить с этим человеком, сержант Дусетт, – сообщает он надсмотрщице.

Та со скучающим видом смотрит на меня.

– Он не хочет с вами говорить.

Я не свожу глаз с его спины.

– Ничего страшного. Потому что меньше всего на свете мне хочется знать, как его занесло в изолятор.

Он поворачивается и меряет меня долгим взглядом.

– Пустите его.

Шериф Джек не уточнял, можно ли пускать меня внутрь, и я вижу, что надсмотрщица тоже об этом помнит. Если мы с Эндрю хотим побеседовать как адвокат и подзащитный, то должны идти наверх, в конференц‑зал. Наконец она пожимает плечами: задушат одного адвоката – будет другим пример. Дверь открывается со звуком, похожим на скрежет ногтя по грифельной доске. Я вхожу в тесную каморку, и дверь хлопает у меня за спиной.

Я подскакиваю от испуга. Да, я могу уйти отсюда в любой момент, но все же испытываю страшный дискомфорт: места здесь едва хватает для одного, не то что для двоих. Эндрю усаживается на нары, предоставив мне крохотный табурет.

– Как вы сюда попали? – тихо спрашиваю я.

– Инстинкт самосохранения.

– Я тоже пытаюсь вас спасти.

– Ты в этом уверен?

В тюрьме время эластично. Оно может растянуться длиною в шоссе и биться, как пульс. Может разбухнуть, как губка, и несколько дюймов между двумя людьми покажутся целым континентом.

– Мне очень жаль, что я разозлился в прошлую встречу» – признаю я. – Мои чувства не должны мешать делу.

– Думаю, мы оба понимаем, что это неправда.

Он абсолютно прав. Я – алкоголик, защищающий человека, сбежавшего от алкоголички. Я – сын другой алкоголички, не сумевший бежать.

Но еще я отец, который не знает, как поступил бы в схожей ситуации. Я жертва собственных ошибок, я хватаюсь за последнюю соломинку, как утопающий.

Я обвожу взглядом спартанскую комнатушку, где Эндрю ищет защиты. Мы все защищаемся как можем: лжем нашим любимым, оправдываем свои поступки самым нелепым образом, наказываем себя сами, не дожидаясь, пока нас покарает судьба. Обвинения, возможно, предъявлены только Эндрю, но судят нас обоих.

Я выдерживаю его взгляд.

– Эндрю, – спокойно произношу я, – давайте начнем сначала.

Эндрю

В тюрьме черный заключенный называет белого «снежком», а мексиканца – «латиносом».

Белый обращается к черному «ниггер», к мексиканцу – «мекс».

Мексиканец скажет о черном miyate, черный боб, yenta, шина, или terron, акула. Белый будет «гринго».

В тюрьме у каждого есть ярлык. И тебе решать, сорвать его или оставить.

Отсек повышенной безопасности состоит из пятнадцати камер: пятеро белых, пятеро латиноамериканцев, четверо черных – и одна наша с Компактным.