Я должен был ответить ей так: да, видно, если смотреть в нужный момент. Человек, грабящий по ночам магазины с ножом в руке, может улыбнуться тебе на перекрестке, пока вы оба ждете зеленого сигнала. Мужчина, изнасиловавший тринадцатилетнюю девочку, может петь псалмы в твоей церкви. Отец, похитивший собственную дочь, может оказаться твоим соседом.

«Плохой» – это относительная, а не абсолютная характеристика. Спроси грабителя, на что он потратил отнятые деньги, и он скажет, что накормил своего ребенка. Всех насильников в детстве растлевали, а похитители верят, что на самом деле спасали чью‑то жизнь. То, что ты преступил закон, еще не значит, что ты умышленно перешел на сторону зла. Иногда граница сама подкрадывается к тебе – и не успеешь глазом моргнуть, как оказался по ту сторону.

Справа доносится журчание: кто‑то мочится. Подыгрываем струе оружие, которое точат о цементный пол: это зубная щетка или спица из инвалидного кресла, которую нужно лишь как следует заострить. Из‑за стенки слышны сдавленные рыдания – это Клатч. Он плачет каждую ночь, уткнувшись в подушку и притворяясь, будто верит, что никто не слышит. Самое странное – мы все тоже притворяемся, что не слышим.

– Компактный… – шепчу я.

– Ну?

И я понимаю, что не хочу задавать ему никаких вопросов. Мне просто нужно было убедиться, что и он еще не спит.

Ты навещаешь меня почти каждый день. Мы сидим, разделенные стеклом, и в четыре руки мнем глину наших отношений. Многим, наверное, кажется, что разговоры во время тюремных свиданий всегда серьезные, и пылкие, и переполнены эмоциями, накопившимися за двадцать три часа отшельничества в день. Но на самом деле мы в основном обсуждаем мелочи. Я вслушиваюсь в твои рассказы о Софи. Как она решила приготовить себе завтрак и засунула целую пачку овсянки в микроволновую печь. Я представляю себе трейлер в котором вы живете, розовый изнутри, как собачья пасть. Я слушаю, как Грета впервые повздорила со змеей. Ты показываешь мне рисунки Софи, на которых я вижу семью угловатых человечков: точка, точка, запятая. И мой силуэт там тоже выведен цветным мелком.

И для тебя самое главное – это мои описания мира, частью которого ты когда‑то была, но который забыла. Иногда я рассказываю забавные случаи из твоего детства, иногда ты задаешь прямые вопросы. Однажды ты спрашиваешь, когда у тебя на самом деле день рождения.

– Пятого июня, – отвечаю я. – Взгляни на это с положительной стороны: ты почти на целый год моложе, чем думаешь.

– Я не помню своих дней рождения, – задумчиво говоришь ты. – А мне казалось, дети это запоминают.

– Мы праздновали твои дни рождения. Ничего особенного: кино, боулинг, сладости.

– А когда я жила здесь?

– Ну, – запинаюсь я, – ты была совсем маленькой. Мы не придавали этому большого значения.

Ты хмуришься, пытаясь собраться с мыслями.

– Я помню торт. Под ним скатерть, которой у нас, кажется, не было в Нью‑Гэмпшире.

Ты смотришь на меня взглядом победительницы.

– Он упал на пол, и я заплакала, потому что мы даже не начали его есть!

Эту версию я тебе навязал.

– К тебе пришли друзья из детского садика, – осторожно начинаю я. – Твоя мать целый день пила. Она цела, плясала и кривлялась, и я потребовал, чтобы она прекратила балаган. «Но это же вечеринка! – возразила она. – На вечеринках принято петь и плясать». Я сказал, чтобы она ложилась, я сам все устрою. Тогда она схватила торт и швырнула его на пол. И заявила, что если она уйдет, то никакой вечеринки не будет.