Поскольку в нашем корпусе содержится нечетное количество заключенных, я сижу в изоляторе сам. Сначала я думал, что мне повезло, но вскоре меня начали одолевать сомнения. Не с кем поговорить, некого даже обойти, когда мечешься от стены к стене. Все, что способно нарушить распорядок моего дня, кажется даром небес. Поэтому когда мне сообщают, что пришел адвокат, я сгораю от желания отправиться в комнату для свиданий. Если он и не принес добрых вестей, я смогу хотя бы отвлечься. И в то же время меньше всего на свете мне сейчас хочется видеть Эрика. Я знаю, что это ты попросила его защищать мои интересы в суде, но ты ведь тогда не знала всей правды… и Эрик не знал. Судя по нашей последней встрече, ему нелегко отделить свою историю от моей. Едва ли он согласился бы стать моим адвокатом, если бы знал, что ему придется заново пережить все ужасы алкоголизма в собственной семье.

– Пожалуйста, передайте моему адвокату, что сейчас я не настроен на беседу.

Через полчаса в тюрьме поднимается шум. Кто‑то кричит, кто‑то топает, лихорадочно мечась по клетке. Я оборачиваюсь в поисках источника раздражения – и вижу сержанта Дусетт, ведущую Эрика к моей камере.

Я поворачиваюсь спиной.

– Я не хочу с ним разговаривать.

– Он не хочет с вами разговаривать, – повторяет она Эрику. Эрик громко втягивает воздух.

– Ничего страшного. Потому что меньше всего на свете мне хочется знать, как его занесло в изолятор.

И тут я вспоминаю, как впервые осознал, что заботиться о тебе после моего ухода будет именно он, Эрик. Тебе было четырнадцать лет, мы как раз возвращались от стоматолога, который вырвал тебе сразу четыре зуба. Лицо у тебя совсем онемело от новокаина. Эрик пришел проведать тебя после уроков, и я разрешил ему отнести тебе шоколадный коктейль: ты очень хотела шоколадного коктейля. Когда коричневая жидкость вытекла из твоего бесчувственного рта, Эрик вытер тебе подбородок салфеткой. Но прежде чем убрать руку, он пробежался пальцами по твоей щеке, словно исследовал незнакомый рельеф. И это несмотря на то, что твоя кожа не ощущала его прикосновений. Впрочем, ощущай она их, он, возможно, и не решился бы…

– Ладно, пустите его, – смягчаюсь я.

Эрик явно испытывает неловкость. Он держится за прутья решетки, как пловец, который боится течения.

– Как вы сюда попали? – спрашивает он.

– Инстинкт самосохранения.

– Я тоже пытаюсь вас спасти.

– Ты в этом уверен?

Он отводит взгляд.

– Судить будут не меня.

Когда он просит меня начать с начала, я задумываюсь. Ответить отказом легко: мне назначат госзащитника и быстренько признают виновным. Я уже рисковал всей своей жизнью я могу сделать это снова.

Но какая‑то часть меня хочет, чтобы Эрик одержал верх. Он отец моей внучки, ты его любишь. Я до сих пор помню как ты рыдала мне в плечо, отвезя его в реабилитационный центр. Вдруг, проиграв это дело, Эрик возьмется за старое, а ты снова будешь плакать? А если выиграет, сможет ли он убедить меня в том, в чем не смогли убедить глаза Элизы: что человек, получивший еще один шанс, таки способен использовать его по назначению?

Я вытираю ладони о растянутые на коленях штаны.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать, а чего предпочел бы не слышать никогда.

Эрик делает глубокий вдох.

– Расскажите, как вы познакомились с Элизой.

Я закрываю глаза и снова становлюсь чрезмерно серьезным, напористым аспирантом.