Она снова берется за работу.

Может, в этот самый момент какую‑то девочку насильно перевозят через границу? Какой‑то мужчина застыл с лезвием над собственным запястьем? Какой‑то ребенок перебросил ногу через забор, призванный оградить его от окружающего мира? Отчаявшимся обычно удается достичь цели, потому что им нечего терять. Но что, если дело в другом? Если бы в Фениксе двадцать восемь лет назад работал специалист вроде меня, разве смог бы мой отец уйти безнаказанным?

– Я могла бы развесить объявления, – говорю я Рутэнн.

Она отнимает у меня клей.

– Вот и хорошо. Потому что куклы у тебя, честно говоря, получаются хреновые.

По пути в пустыню Фиц рассказывает мне поразительные итории: о мужчине, который после пересадки сердца влюбился во французскую Ривьеру, хотя в жизни не выезжал за пределы Канзаса; о трезвеннице, которая, очнувшись с новой почкой, принялась пить ту самую марку мартини, что предпочитала донор.

– Если следовать этой логике, – возражаю я, – наши первые впечатления должны запечатлеваться прямо в глазных яблоках.

Фиц пожимает плечами.

– Может, так оно и происходит.

– В жизни ничего глупее не слышала.

– Я просто рассказываю тебе, что прочел…

– А как насчет того парня, который жил в начале века? Помнишь, он случайно воткнул себе в голову железный штырь, а когда пришел в себя, то заговорил по‑киргизски…

– В этом я очень сомневаюсь, – перебивает меня Фиц. – Еще лет пять назад такой страны – Киргизстан – вообще не было на карте.

– Это неважно. Что, если воспоминания хранятся в мозгу, но совсем не обязательно соответствуют реальному опыту? Что, если мы подсоединены к целому айсбергу опытов, а наш разум – лишь верхушка этого айсберга?

– Прикольная мысль… что мы с тобой можем думать одинаково, потому что такими нас сотворила природа – едиными.

– Мы с тобой и так думаем одинаково.

– Да, но мои воспоминания об обнаженном Эрике не имели такого эффекта, как твои.

– Может, я на самом деле не помню этого дурацкого лимонного дерева. Может, у всех просто посажено по лимонному дереву в башке.

– Ага. Только вот у меня в голове – «форд» семьдесят восьмого года выпуска.

– Очень смешно…

– Если бы тебе пришлось его водить, не смеялась бы. Господи, а помнишь, как он сломался по дороге на выпускной вечер?

– Я помню, что твоя девушка тогда испачкала все платье машинным маслом. Как ее звали? Карли?…

– Кейси Босворт. И к тому моменту как мы добрались до выпускного, она уже перестала быть моей девушкой.

Я съезжаю с дороги на красную землю, усыпанную мелким гравием, и протягиваю Фицу бутылку воды и рулон туалетной бумаги.

– Ты же помнишь, что делать, верно?

Он оставит для нас с Гретой след, как оставлял сотни раз в Нью‑Гэмпшире. Но поскольку это незнакомая нам территория, он будет оставлять кусочки туалетной бумаги на деревьях и кактусах, чтобы я знала, верный ли курс взяла Грета.

Фиц выходит из машины и заглядывает в окно с моей стороны.

– Мне кажется, в руководстве опущен момент с койотами.

– О койотах я бы не беспокоилась, – с елейной улыбкой отвечаю я. – Скорее, о змеях.

– Забавно.

Фиц удаляется – рыжеволосый здоровяк, который в считанные часы порозовеет, как мизинец.

– Если Грета оплошает, поезжай на юг. Я буду ждать тебя там, попивая текилу с дорожными патрульными.

– Грета не оплошает. Кстати, Фиц… – Он оборачивается, приложив ладонь ко лбу «козырьком».