– О чем ты?

– Разве тебе не наплевать, увидишь ты ее еще когда‑нибудь или нет?

Да, хочу ответить я. Но почему‑то не могу.

– Я думала, что приеду сюда – и все встанет на свои места, – говорю я, вытирая слезы краем футболки. – Мне просто хочется все вспомнить.

– Зачем?

Мне еще никто не задавал этого вопроса.

– Ну… потому что я не знаю, кем была раньше.

– Я это знаю. И Эрик знает. Боже мой, Делия, да сто свидетелей расскажут тебе все в подробностях! Если тебе так уж нужно о чем‑то переживать, подумай, кем ты будешь в дальнейшем. Знаешь, что я думаю?

– Если я скажу, что знаю, ты замолчишь?

– Я думаю, ты злишься на мать за то, что она тебя не уберегла.

Я неохотно киваю.

– И на отца – за то, что он забрал тебя.

– Ну…

– Но больше всего ты злишься на себя за то, что тебе не хватило смекалки разобраться во всем самостоятельно. Ну да, ты жила в Нью‑Гэмпшире, а не в Аризоне, но какая разница? Главное – где ты будешь жить через пять лет. И пусть на заднем дворе у вас росло лимонное дерево – гораздо интереснее, посадишь ли ты лимон в своем саду. Ну, боишься ты пауков – так на то есть гипноз. – Он протягивает руку и легонько дергает меня за волосы. – Ди, если ты не хочешь, чтобы кто‑то еще раз менял за тебя твою жизнь, придется менять ее самой.

В этот момент все становится ясно. Как будто кто‑то подошел к мутному окну, в которое я долго вглядывалась, и вытер его рукавом. У одних прошлое хранит массу подробностей, у других – ни одной. Многие усыновленные дети растут, не зная ничего о своих биологических родителях. Некоторые преступники, выйдя из тюрьмы, становятся образцовыми членами общества. Человек может начать жизнь заново в любой момент. И это не половинчатая жизнь – настоящая.

Страшно даже подумать, что отношения, на которых базируются наши личности, даются не по умолчанию, а выбираются, что с другом можно стать ближе, чем с родителями; что с человеком, когда‑то тебя предавшим, ты, возможно, построишь будущее. Голова у меня идет кругом, и я прислоняюсь к дверце машины.

– Когда ты говоришь, это кажется так просто.

– А ты все чересчур усложняешь, – возражает Фиц. – Главное вот что: ты любишь своего отца?

– Да, – не задумываясь выпаливаю я.

– А мать?

– Он не позволит мне любить ее.

Фиц мотает головой.

– Делия, – поправляет он меня, – он не помешает тебе любить ее.

Я смотрю на Грету, размеренно дышащую во сне.

– Пожалуй, я еще какое‑то время побуду здесь, – говорю я.

Фиц

Всего за одну неделю в Аризоне я превращаюсь в профессионального лжеца. Когда редактор звонит узнать насчет суда, я предоставляю разговор автоответчику, пока память его не переполняется. Наконец она понимает, что к чему, звонит мне посреди ночи в гостиничный номер и говорит, что я должен через шесть часов сдать ей готовую статью, иначе задание снимут. Я обещаю уложиться в срок, а потом отправляю электронное письмо, в котором рассказываю, что адвокат подал ходатайство, что я проторчал в суде целый день, и молю ее дать мне еще немного времени. Проходит еще одна неделя, а я так и не присылаю ни строчки, поэтому Мардж велит мне возвращаться в Нью‑Гэмпшир и – для разнообразия – заняться делом. Она поручает мне материал о военных инженерах, которые открыли новое соединение от вздутия почвы. Судя по всему, я низко пал в ее глазах. Я говорю, что прилечу первым же рейсом.

И остаюсь в Фениксе.