И остаюсь в Фениксе.

Вместо того чтобы лететь домой, я усаживаюсь за стол и стряпаю статейку об армейском инженерном корпусе, об асфальте, весенней оттепели и уровне грунтовых вод. Я решаю, что раз уж она будет похоронена где‑то посредине газеты, можно ее немного приукрасить – ну хорошо, выдумать от начала до конца.

Не успеваю я опомниться, как эта дырка лжи расползается по всей ткани моей жизни, словно пятно липкого сиропа. Я звоню в пиццерию под своей квартирой и спрашиваю, не могут ли они подождать с оплатой, так как я потерял близкого родственника. Я звоню в редакцию и объясняю, что не смогу прийти в понедельник на «летучку», потому как подцепил какой‑то очень заразный вирус, передающийся воздушно‑капельным путем. Плетя мне венок из золотистой ястребинки, Софи спрашивает, когда мы вернемся домой, и я отвечаю: «Скоро».

Делии нужна помощь, и я сделал бы это для любого старого друга.

В том‑то и заключается весь ужас вранья: ты сам начинаешь верить в свои небылицы.

Каждый журналист мечтает заполучить эксклюзивный материал о «смертниках». Каждый хочет быть «услышанным голосом истины» и «глашатаем покаянных слов». Хочется, чтобы читатель выслушал заключенного и подумал: «Хм, а не так уж много между нами различий». Но не каждый журналист вынужден ранить своими разоблачениями любимую женщину.

Когда в комнату входит Эндрю – худее, чем я его помню, с неаккуратно выбритым черепом, – мир для меня останавливается. Мне неловко видеть его в арестантской робе, как неловко застать своего дедушку в трусах. Он мало напоминает человека, которого я знал; скорее, может сойти за троюродного брата, чьи черты лица в принципе схожи, но расположены иначе. Кто же был первым: этот Эндрю – или другой?

Я, если честно, удивлен, что он согласился встретиться со мною. Несмотря на то что я, считай, вырос в его гостиной, Эндрю все‑таки знает, чем я зарабатываю на жизнь.

Он берет трубку, я следую его примеру. Мне хочется задать ему всего один вопрос: «Зачем вы это сделали?» Но вместо этого я говорю:

– Надеюсь, за стрижку с вас взяли недорого.

Он смеется, и всего на долю секунды лицо его становится лицом Эндрю, которого я знал.

Мое основное воспоминание об Эндрю связано с переговорами. Мы с Делией и Эриком как‑то раз копались на старой свалке в лесу в поисках глиняных черепков, наконечников индейских стрел и бутылочек из‑под целебных эликсиров, когда на глаза нам попался старый‑престарый чемодан. Внутри мы обнаружили целую уйму шпионского снаряжения – наушники, штекерную панель, частотомер – с вырванными проводами и раздолбанными колонками. Сами отнести эту громадину домой мы не могли и, проголосовав, решили, что из всех родителей помочь нам сможет только Эндрю. «Это любительское радио, – сказал он, открыв крышку. – Давайте‑ка попробуем его починить».

Эндрю навел справки в доме престарелых, и какие‑то дедушки смогли вспомнить эту марку и даже рассказали, какими рычагами и кнопками регулировать громкость и частоту. Он сходил с нами в библиотеку за книжками по электронике и в скобяную лавку за проволокой и зажимами, после чего принялся паять в подвале.

И вот несколько дней спустя мы сгрудились вокруг него, и он включил это радио. Из динамика вырвался протяжный, ошалелый вой. Эндрю произнес какую‑то чушь в микрофон. Повторив сообщение еще раз, мы – изумленные и счастливые – услышали ответ. Нам ответили откуда‑то из Англии. Он сказал, что прелесть любительских радио в том, что вам непременно ответят. Только, предупредил он, нужно быть осторожным и не болтать лишнего. Люди порой выдают себя за других…

– Эндрю, – говорю я ему, – вы действительно думали, что это сойдет вам с рук?

Он потирает колени ладонями.