– Меня всегда восхищали писатели. Мне тоже хотелось знать, как складывать слова в нужном порядке без всяких усилий.

Я вежливо улыбаюсь. По правде говоря, если мне и удастся каким‑то чудом сложить слова в нужном порядке, это будет чистой воды случайность, означающая, что все другие комбинации я уже перепробовал. По большому счету, то, о чем я молчу, гораздо важнее того, что говорю.

С другой стороны, Элиза Васкез вполне может это понимать.

Она смотрит во двор сквозь раздвижные двери: Виктор повел Софи посмотреть гнездо, где вылупились птенчики. Он поднимает ее повыше, чтобы она рассмотрела новоселов как следует, а после оба исчезают за стеной кактусов.

– Спасибо, что привела ее, – говорит Элиза.

– Я не запрещу тебе видеться с Софи.

Элиза в смущении косится на меня.

– Это мой лучший друг, – говорит Делия. – Он обо всем знает.

В этот момент в дом вбегает Софи.

– Вот это да! У них даже зубы на клювах есть! – не успев отдышаться, тараторит она. – Мы можем подождать, пока они научатся летать?

Софи в нетерпении тянет Делию за руку. Виктор, стоя в дверном проеме, смеется.

– Я пытался объяснить, что ждать придется достаточно долго.

Делия отвечает ему, но смотрит на мать:

– Ничего страшного. Можем и подождать.

И позволяет Софи увести себя на улицу, к дереву с гнездом.

Мы с Элизой Васкез стоим плечом к плечу, глядя на женщину, которую, кажется, потеряли. А может, никогда ею и не обладали.

По пути домой мы останавливаемся выпить кофе. Софи сидит на тротуаре у кафе и обводит Грету цветным мелком, как труп на месте преступления. Делия барабанит пальцами по чашке, но пить, похоже, не собирается.

– Ты их вообще можешь представить вместе? – наконец спрашивает она, когда колесики у нее в голове перестают вращаться.

– Элизу и Виктора?

– Нет. Элизу и моего отца.

– Ди, никто не представляет, как его родители занимаются этим.

Взять, к примеру, моих. Как ни печально, они этим не занимались. Конечно, меня они как‑то зачали, но пока я рос, моего отца‑коммивояжера чаще всего не было дома: он ездил в другой город трахать какую‑то стюардессу. Мама же изо всех сил притворялась, что это чисто деловые поездки. Но Эндрю Хопкинс – не мой отец. За все эти годы я не помню, чтобы он с кем‑то встречался всерьез, а потому мне даже предположить трудно, какая женщина могла бы его привлечь. Хотя, если честно, представить его с такой женщиной, как Элиза, я тоже не мог. Элиза напоминает орхидею – хрупкую, экзотическую. Эндрю же, скорее, амброзия: тихий, стойкий, сильный. Сильнее, чем может показаться.

Я рассматриваю запятую ее шеи, торчащие острия ее лопаток – территорию, размеченную Эриком.

– Не всем суждено быть вместе.

К нам подходит потасканный бродяга в шлепанцах на босу ногу и с сеточкой для волос на голове. Он протягивает нам какие‑то брошюры. Испуганная Софи прячется за стулом Делии.

– Брат мой, – говорит бродяга, – ты уже нашел Господа нашего, Иисуса Христа?

– Я и не знал, что он меня ищет.

– Ты признал Его спасителем своим?

– Знаете, я еще надеюсь спастись сам.

Мужчина качает головой, и его африканские косички извиваются, как змеи.

– Никому не хватит сил спастись, – отвечает он и движется дальше.

– По‑моему, это незаконно, – бормочу я. – Или, во всяком случае, должно быть незаконно. Нельзя впаривать людям религию вместе с кофе.

Подняв глаза, я натыкаюсь на взгляд Делии.

– А почему ты не веришь в Бога?

– А почему ты веришь?

Она смотрит на Софи, и черты ее лица становятся мягче.