– Это на диктофон или нет?

– Как скажете.

Эндрю опускает голову.

– Фиц, – признается он, – тогда я вообще не думал.

Посреди пустыни, под сенью паловерде, я ожидаю Делию и ее волшебную собаку и, заглядывая в трещины, сухую глотку земли, представляю, как может погибнуть человек.

Разумеется, первое, что приходит в голову, – это смерть от жажды. Допив воду еще час назад и очутившись под палящим солнцем пустыни, я представляю, каково это – сходить с ума от обезвоживания. Язык распухает, как комок ваты, веки слипаются… Нет, сейчас я предпочел бы утонуть. Поначалу, наверное, это неприятно – заполняться жидкостью через все отверстия. Но в данный момент сама мысль о воде – и пускай ее будет слишком много – зачаровывает меня. Интересно, что происходит под конец: приплывают ли русалки, чтобы повесить тебе на шею ожерелья из ракушек и поцеловать в губы? Или ты просто лежишь на песчаном дне и любуешься солнцем, что пробивается к тебе за миллионы лье?

Удушение, повешение, пулевое ранение – все это чертовски больно. Но вот холод… Я слышал, что это сравнительно легкий уход. Зарыться в снег и окоченеть сейчас было бы самым настоящим чудом. Плюс, не забывайте, элемент мученичества, а такими темпами я стану мучеником довольно скоро: я, в конце концов, горю заживо, пускай и не за свои убеждения. А вдруг плоть отгорает от кости не так болезненно, когда ты один на всем белом свете веришь в свою правоту?…

Эта мысль возвращает меня к Эндрю.

А оттуда уже рукой подать до Делии.

Вряд ли кто‑то умирал от неразделенной любви. Возможно, я буду первым.

Нажав на кнопку звонка, я сжимаю руку Делии.

– Ты точно готова к этому?

– Нет, – отвечает она.

Делия гладит Софи по голове и поправляет воротничок, пока той не надоедает и она сбрасывает с себя ее руку.

– А у этой тети есть дети? – спрашивает Софи.

Делия медлит с ответом.

– Нет.

Элиза Васкез открывает дверь и – не подберу другого слова – буквально выпивает представший перед нею образ Делии. Выпивает залпом. Я вдруг вспоминаю Делию на больничной койке: она только что родила Софи, и весь мир вокруг сжался, и в нем теперь помещаются лишь эти две женщины. Наверное, все матери и дочери когда‑то оказывались в таком сжатом мире.

Человек, который знает Делию хуже, чем я, мог бы и не заметить, как она подергивает левой рукой, – нервная привычка, вроде тика.

– Привет, – говорит она. – Я подумала и решила, что мы могли бы попробовать еще раз.

Но Элиза смотрит на Софи, как на привидение. Впрочем, Софи и есть привидение – маленькая девочка, которую Элиза Васкез когда‑то потеряла.

– Это Софи, – представляет ее Делия. – А это, Соф…

Не найдя, как заполнить этот пробел, она краснеет и умолкает.

– Можешь называть меня Элиза, – говорит мать Делии и, присев на корточки, улыбается своей внучке.

Блестящие черные волосы Элизы завязаны узлом у затылка, уголки ее глаз и губ испещрены тонкими графиками морщин. Одета она в расшитую пестрыми птицами рубашку и джинсы, расписанные маркером. Мой взгляд выделяет одну строчку: «О дщерь из пепла и мать из крови».

– Сандберг, – бормочу я.

Элиза явно поражена.

– В наше время люди редко читают стихи.

– Фиц – писатель, – говорит Делия.

– На самом деле я журналюга в затрапезной газетенке.

Элиза проводит пальцем по фразе на своих джинсах.

– Меня всегда восхищали писатели. Мне тоже хотелось знать, как складывать слова в нужном порядке без всяких усилий.