– Почему они отсюда ушли?

– Нельзя всю жизнь сидеть на одном месте. Даже если не шевелишься, мир вокруг тебя претерпевает изменения. Кое‑кто считает, что здесь началась засуха, но хопи говорят, что hisatsinom исполняли предсказание, согласно которому они должны скитаться сотни лет, прежде чем смогут вернуться в мир духов.

На тропу, по которой мы пришли сюда, уже выползают первые туристы‑муравьи.

– А тебе никогда не казалось, что ты смотришь на все вверх тормашками? – спрашивает Рутэнн.

– В смысле?

– Что, если похищение – это еще не вся история Делим? Что, если исчезновение было не самым важным событием в твоей жизни?

– Что же может быть важнее?

Рутэнн поднимает лицо к солнцу.

– Возвращение, – говорит она.

Резервация хопи – это крохотный пузырек внутри гигантской резервации навахо, раскинувшейся тремя длиннолапыми плоскогорьями в шести с половиной тысячах футов над уровнем моря. Издалека они похожи на оскал великана, вблизи – на жидкое тесто, льющееся из невидимого кувшина.

Почти двенадцать тысяч хопи живет в мелких деревушках одна из которых, Сиполови, расположена во Второй Месе. Оставив машину, мы взбираемся на холм, усеянный глиняными черепками и костями. Рутэнн объясняет, что это давняя традиция – закапывать еду в золу у основания дома, чтобы не голодать в тяжелое время. На гребне холма расположена пыльная квадратная площадка, по периметру облепленная одноэтажными домишками. Взрослых нигде не видно, только трое ребятишек чуть старше Софи время от времени выскакивают из тени между жилищами, чтобы снова скрыться там подобно призракам. Двое псов тщетно пытаются догнать свои хвосты. На крыше одного дома сидит орел, у лап его покоятся чаши и ярко разрисованные деревянные игрушки.

Из окон доносится музыка: записи народных песен, мультфильмы, реклама. В Сиполови, в отличие от многих других деревень, проведено электричество. Рутэнн рассказывает, что в Олд Орайби, например, старейшины отказались принимать дары от pahanas, поскольку боялись, что те потребуют что‑то взамен. Водопровод здесь появился только в восьмидесятых годах, а до того воду носили ведрами из источника на вершине плоскогорья. Иногда во время дождя в здешних лужах еще можно увидеть рыбу.

Рутэнн берет меня под руку.

– Идем, – торопит она. – Вильма уже заждалась.

Вильма – это мать Дерека, который танцевал с обручами пару недель назад. Не смея ослушаться, я направляюсь вслед за Рутэнн в небольшой, на одно окно, каменный домик на краю площадки. Она без стука открывает дверь, выпуская наружу густой запах рагу и кукурузы.

– Вильма,  – говорит она, – у тебя что, noqkwivi пригорело?

Вильма оказывается моложе, чем я ожидала, – ей всего лет на пять‑шесть больше, чем мне. Когда мы входим, она как раз пытается причесать маленькую девочку, которая напрочь отказывается сидеть спокойно. Заметив Рутэнн, Вильма расплывается в улыбке.

– Да что может эта тощая старуха вообще знать о еде? – восклицает она.

В доме полно женщин в халатах всех цветов радуги. Многие из них похожи на Вильму и Рутэнн: должно быть, сестры или тетки. На белых стенах развешаны куклы кацина, о которых Рутэнн мне когда‑то рассказывала, а в углу стоит телевизор, увенчанный вазой с цветами из бумажных салфеток.

– Чуть не опоздала! – укоризненно качает головой Вильма.

– Ты же знаешь, я никогда не опаздываю, – отвечает Рутэнн. – Если обещала прийти, пока кацины еще здесь, значит, приду.

Женщины переходят на стремительное, журчащее наречие хопи, и я не понимаю ни слова.