Софи почти не разговаривает, только, примостившись у меня под боком, трет глаза. Она смотрит на привязанного к крыше золотого орла, который каждую пару минут хлопает крыльями и порой даже кричит.

Когда солнце кулаком вздымается над горизонтом, из kivas , где их подготавливали, появляются кацины, все сразу. На площади вырастает гора подарков. Поскольку вчера ночью не было дождя, пить сегодня нельзя, как бы ни припекало.

Их без малого пятьдесят – это кацины Hoote, как мне сообщают, – и все одеты совершенно одинаково: белые юбки с красными кушаками, узорные набедренные повязки. На руках – браслеты, грудь обнажена; на левых лодыжках – бубенцы, на правых – погремушки. Еще по погремушке в правой руке, в левой – можжевельник, womapi. Между лопаток у каждой красуется ракушечное ожерелье, к задам прилеплены лисьи хвосты. Тела их покрыты красной охрой и присыпкой из кукурузной муки, но самое яркое в их костюмах – маски, веера перьев, вонзенные в громадные деревянные головы черных псов с оскаленными зубами и вытаращенными глазами.

Когда начинаются песни, Софи утыкается мне в шею. Глубокая, нутряная песня нарастает, близится крещендо. Кацины парами вращаются в такт музыке, понукаемые стариком‑кукловодом, который попутно рассыпает во все стороны кукурузную муку.

Рутэнн поглаживает Софи по спине.

– Не бойся, Сива, – говорит она. – Они не причинят тебе вреда. Напротив, они тебя защищают.

Примерно час спустя они перестают танцевать и, позвякивая, направляются к груде подарков. Буханки свежего хлеба летят к людям на крышах, катятся арбузы, брызжут фонтаны винограда, воздушной кукурузы и персиков. Недавно овдовевшей Вильме достается самая большая корзина фруктов.

Наконец они раздают подарки детям. Мальчики получают луки и стрелы, вложенные в полые рогозы и обернутые листьями кукурузы; для девочек приготовлены куклы с можжевеловыми веточками. К нам подбегает вспотевший танцор и протягивает двух кукол‑кацин с иссушенными на солнце лицами: одну дочке Вильмы, другую Софи. Когда он опускается перед Софи на колено, она отскакивает, испугавшись ярких мазков на маске и острого запаха пота. Он качает резной головой, и в следующий миг ее пальчики уже сжимают куклу.

Мне кажется знакомой его грация, плавные линии тела. Зачарованно следя за ним, я прикидываю, не может ли под этой маской скрываться Дерек – племянник Рутэнн, плясун с обручами, которого мы повстречали в Фениксе.

– Это не…

– Нет, – отвечает Рутэнн. – Сегодня – нет.

После кацины выстраиваются в две колонны и уходят е площадки длинной волнистой линией. Облако как будто следует за ними.

Рутэнн прикасается к Софи, крепко вцепившейся в новую куклу, прижимается щекой к ее макушке и смотрит им вслед.

– Прощай, – говорит она.

Проснувшись на следующее утро, я вижу Софи, безмятежно спящую под боком у Греты. Рутэнн нет. Я на цыпочках выхожу на улицу и вижу мужчину, который подбирается к привязанному на крыше орлу – смотрителю обряда. Птица отчаянно бьет крыльями, но веревка не дает ей взлететь. Мужчина что‑то тихо бормочет, осторожно подступая к орлу, пока не оказывается достаточно близко, чтобы набросить на него одеяло.

Из соседнего дома выходит женщина, и я обращаюсь к ней:

– Он что, хочет украсть птицу? Мы должны ему помешать!

Она качает головой.

– Этот орел, Талатави, наблюдал за нами с мая – следил, чтобы мы все сделали правильно. Теперь ему пора уходить.

Женщина рассказывает, что Талатави поймал ее сын, которого отец опустил на веревке в гнездо на утесе.