Женщины переходят на стремительное, журчащее наречие хопи, и я не понимаю ни слова. Я жду, пока Рутэнн меня представит, но этого не происходит, и что самое странное – никого такое положение вещей, похоже, не удивляет.

Непоседливая девочка наконец причесана и подходит к Софи. Говорит она на безупречном английском.

– Хочешь порисовать?

Софи нерешительно отрывается от меня и, кивнув, следует за девочкой в кухню, где их ждет чашка с мелками. Они принимаются рисовать на квадратах коричневой бумаги, вырезанных из продуктовых пакетов, я сажусь рядом с пожилой женщиной, которая плетет блюдо из листьев юкки. В ответ на мою приветливую улыбку она лишь хмыкает.

Дом представляет собой причудливую комбинацию прошлого и настоящего. Я вижу каменные чаши, в содержимое которых женщины добавляют перемолотую вручную голубую кукурузу. Вижу молитвенные перья вроде тех, что привязаны к паловерде Рутэнн или рассыпаны по Ореховому каньону. Но пол здесь застелен линолеумом, пьют здесь из пластиковых стаканчиков, а столы накрыты синтетическими скатертями. У пластмассовой корзины для стирки сидит девочка‑подросток и покрывает ногти на ногах ярко‑алым лаком. Два мира трутся здесь друг о друга, и для всех присутствующих, похоже, не составляет труда усидеть на них, как на двух стульях.

Рутэнн с Вильмой о чем‑то спорят – я понимаю это по интонации, по возросшей громкости и пылкой жестикуляции. Внезапно раздается пронзительный вопль – это ухнула сова, я помню этот звук по лесным прогулкам в Нью‑Гэмшпире. Женщины тревожно перешептываются и выглядывают в окно. Вильма говорит что‑то на языке хопи, но я готова поклясться, что это означает «Говорила же я тебе!».

– Идем, – велит Рутэнн, – я покажу тебе окрестности. Софи, судя по всему, увлечена рисованием, потому я покорно выхожу вслед за Рутэнн.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– На завтра назначена церемония Niman, в переводе – Домашний Танец. Это последний танец, прежде чем кацины вернутся в мир духов.

– Я имела в виду, что с Вильмой? Наверное, не следовало мне ехать сюда…

– Она не из‑за этого злится, – успокаивает меня Рутэнн. – Дело в сове. Услышать сову – плохая примета, кому же это понравится.

Мы уже прошли до конца тропинки, ведущей от площадки, и очутились около небольшого домика из шлакоблоков. Из трубы вырывается язычок дыма. Рутэнн смотрит на него, приложив руку ко лбу.

– Здесь я жила, когда была замужем.

Я думаю о своей свадьбе, отложенной на неопределенной срок из‑за суда.

– Не знаю даже, поженимся ли мы теперь с Эриком.

– У хопи на это уходит несколько лет. Сначала – церковь, чтобы вздохнуть с облегчением, потом ищешь себе жилье, но это тоже быстро, а годы идут на пошив tuvola – подвенечных платьев, за это отвечают дядья жениха. Вильма успела уже родить Дерека, когда подоспела ее свадьба. Ему было три года, он шел рядом с матерью.

– Расскажи о самой церемонии.

– Ох, очень это трудоемкое дело! Надо отблагодарить семью жениха за платье – подарить им множество плетеных тарелок и наготовить кучу еды. – Рутэнн улыбается. – За четыре дня до свадьбы я переселилась к свекрови. Сама я постилась, но готовить должна была на всю семью – это такое испытание, чтобы проверить, достойна ли я их мальчика, за которым по закону была замужем уже три года. Еще есть такая традиция: тетки жениха по отцовской линии приходят в гости и швыряют грязью в теток по материнской линии, и все жалуются на жениха и невесту… Но это все шутки вроде тех безумных мальчишников и девичников, которые принято устраивать у pahanas. A потом в торжественный день я надела белое платье, сшитое дядьями Элдина.