– Да, – отвечаю я Эмме, – привожу.

Глаза Эммы Вассерштайн сияют триумфом.

– Поскольку знаете, что так надо, – подсказывает она.

Но я качаю головой.

– Нет. Невзирая на то, что знаю: так не надо.

По‑моему, всем парам не помешало бы пережить такой судный день: деревянный стул, свидетельская трибуна, связка незримых вопросов, похожих на фрукты, которые они очистят и скормят друг другу, причем каждый будет надеяться, что другой объяснит, как они здесь очутились. Когда Эрик подходит ко мне, чтобы начать перекрестный допрос, окружающий мир тает и мы снова становимся девятилетними детьми. Мы снова лежим навзничь на поле гибискусов и представляем, что приземлились на оранжевой планете, где кроме нас никто не живет.

– Что ж, – без затей начинает он, – как вы себя чувствуете?

– Держусь, – улыбаюсь я.

– Делия, я ведь не обсуждал с вами подробности этого дела, не так ли?

Мы все это отрепетировали. Я знаю, что скажет он и что должна сказать я.

– Нет, не обсуждали.

– И вас это, мягко скажем, раздражало, правда?

Я вспоминаю нашу ссору после визита в больницу. Вспоминаю свое бегство в резервацию хопи.

– Да. Я считала, что вы скрываете от меня информацию, которой я вправе обладать.

– Вы ведь не затем меня наняли, чтобы иметь возможность вмешиваться в ход разбирательства?

– Нет. Я наняла вас, потому что знала: вы любите моего отца как родного.

Эрик проходит мимо меня и останавливается у скамьи присяжных.

– Кем работает ваш отец?

– Он управляющий дома престарелых в городе Векстон, штат Нью‑Гэмпшир.

– Он зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить вам безбедное существование?

– Ну, мы не роскошествовали, но и не бедствовали. Нам хватало.

– Но, помимо материальной, отец обеспечивал вам и эмоциональную поддержку, я прав?

Можно ли ответить на этот вопрос правильно? Можно ли измерить любовь?

– Он всегда был готов меня выслушать.

– А о вашей матери вы с ним говорили?

– Он знал, что я по ней скучаю. Но и я понимала, что ему больно об этом говорить, а потому старалась избегать этой темы. Никто не хочет вспоминать свои утраты.

– Впрочем, как выяснилось, утраты он не переживал…

Я вспоминаю наш разговор в туалете и как наяву слышу слова матери: «Да, я любила твоего отца».

– В автокатастрофе она не погибла, – медленно говорю я, – но мне кажется, что он потерял ее намного раньше.

Эрик сжимает руки за спиной.

– Делия, – говорит он после непродолжительной паузы, – почему мы с вами до сих пор не женаты?

Я растерянно моргаю: это реплика не из сценария. Прокурор удивлена не меньше меня и протестует.

– Ваша честь, – настаивает Эрик, – я прошу вас проявить снисходительность и дать мне немного времени для того, чтобы доказать, насколько важен этот вопрос.

– Отвечайте, мисс Хопкинс, – хмурится судья.

И я вдруг понимаю, чего добивается Эрик, что он хочет услышать от меня. Я жду, пока он повернется ко мне лицом, чтобы сказать, что не позволю ему жертвовать собой ради моего отца.

Эрик подходит ближе и кладет руку на трибуну.

– Все в порядке, – шепчет он, – говори, не бойся.