Я сглатываю ком в горле.

– Мы не женаты, потому что… вы алкоголик.

Слова эти отдают ржавчиной, ведь я так долго хранила их в себе, не решаясь произнести. Вы, возможно, пытаетесь убедить себя, что искренность – это основа любых отношений, но и это будет ложью. Имея возможность избегнуть боли, вы, скорее всего, соврете и себе, и любимому человеку.

Отец это тоже прекрасно понимал.

– Когда я пил, я вел себя довольно омерзительно, правда?

Я киваю.

– Я неоднократно подводил вас, забывая о наших встречах или поручениях, которые вы мне давали.

– Да, – тихо говорю я.

– Я пил, пока не падал без чувств, и тогда вам приходилось тащить меня в постель.

– Да.

– Я приходил в бешенство, злился по пустякам, а потом винил вас в случившемся.

– Да, – бормочу я.

– Я не мог ничего довести до конца. Я обещал завязать, но обманывал вас, и мы оба знали, что я обману. Я пил, чтобы взбодриться и успокоиться, чтобы отпраздновать и помянуть. Я пил, чтобы свободно общаться и чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Первая слеза всегда самая горячая. Я вытираю ее, но она продолжает жечь мне кожу.

– Вы боялись оставаться со мной, потому что не знали как я себя поведу в следующий момент. Вы оправдывали меня, убирали за мной и говорили, что больше такого не допустите.

ДА!

– Вы невольно провоцировали меня продолжать пить, потому что с вами я мог напиваться без всяких последствий… Ни боли, ни стыда. Как бы ужасно я себя ни вел, вы все равно меня не бросали.

Я смахиваю слезы.

– Пожалуй, что так…

– Но потом… потом вы узнали, что у нас будет ребенок. И вы совершили неожиданный поступок. Какой же?

– Я ушла, – шепчу я.

– Но не затем же, чтобы наказать меня, правда?

Я уже плачу в голос.

– Я ушла, потому что не хотела, чтобы мой ребенок видел своего отца таким. Не хотела, чтобы он возненавидел тебя, как ненавидела я.

– Ты меня ненавидела? – Эрик огорошен.

– Практически с той же силой, с какой любила, – киваю я.

Присяжных настолько увлекла наша беседа, что даже воздух в зале, похоже, замер. Но я вижу только Эрика. Он дает мне бумажную салфетку, убирает волосы с лица, и рука его задерживается у меня на щеке.

– Я ведь больше не пью, правда, Ди?

– Ты не пьешь уже больше пяти лет. Завязал еще до рождения Софи.

– А что, если я завтра сорвусь?

– Не говори так. Ты не сорвешься, Эрик…

– А если ты узнаешь, что я пил при Софи? Пил, когда она была со мной и я должен был о ней заботиться?

Я закрываю глаза и пытаюсь забыть о том, что он, в принципе, выбросил эти слова в атмосферу, где они могут размножаться, пока не станут реальностью.

– Ты бы снова начала мне потакать, Ди? И втянула бы в этот спектакль Софи?

– Я забрала бы ее у тебя. Забрала бы и бежала куда глаза глядят.

– Потому что ты меня любишь? – У Эрика срывается голос.

– Нет. Потому что я люблю ее.

Эрик поворачивается к судье.

– У меня все.

Я встаю, хотя ноги и подкашиваются, когда ко мне подходит Эмма Вассерштайн.

– Я не понимаю, мисс Хопкинс, – визгливо спрашивает она, – почему вы не доверили бы безопасность своей дочери человеку, который злоупотребляет спиртным?

Я смотрю на нее как на умалишенную.

– Потому что на алкоголиков нельзя положиться. Им нельзя доверять. Они причиняют другим людям боль, не отдавая себе в этом отчета.

– Почти как похитители, не так ли? – Эмма смотрит на судью.