– Мисс Хопкинс, – говорит Эмма, – вы помните что‑либо о сексуальных посягательствах со стороны Виктора Васкеза?

Делил качает головой.

– Зафиксируйте в протоколе, что свидетельница дала отрицательный ответ, – говорит Эмма. – У меня все.

Судья переводит взгляд в мою сторону.

– Мистер Тэлкотт?

Я готов уже было мотнуть головой – лучше пускай меня вскроют кухонным ножом, чем заставят опять допрашивать Делию, – но Крис Хэмилтон хватает меня за руку.

– Если ты не подожжешь фитиль немедленно, – шепчет он, – нам конец.

И я встаю. «Прости меня, – мысленно взываю я к ней. – Я делаю это ради тебя».

– Вы действительно не помните сексуальных посягательств со стороны Виктора Васкеза?

Она удивленно смотрит на меня. Уж от кого‑кого, но от меня она никак не ожидала такого язвительного тона.

– Мне кажется, забыть такое достаточно проблематично, – говорит она.

– Возможно, – спокойно соглашаюсь я. – С другой стороны, как вас похитили, вы тоже не помните.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, какую рану ей нанес.

Судьба распоряжается так, что перерыв требуется не мне, а Эмме: пять минут спустя у прокурора отходят воды. Ее отвозят в больницу на «скорой помощи», а следующее заседание назначают через пять дней.

Делию с Фицем я нахожу в конференц‑зале на верхнем этаже, где они нашли укрытие от обезумевших и, как кажется, размножившихся за день журналистов. Она по‑прежнему в смятении, но теперь к нему примешана явная злоба.

– Как ты мог так поступить со мной? – кричит она. – Ты все это придумал!

Я подхожу к ней. У меня неожиданно возникает чувство, что это – лишь мыльный пузырь в форме Делии, и если я подойду слишком близко, то он попросту лопнет.

– Честное слово, Ди, это никакой не заговор. Я не знал, что это произойдет.

Когда она смотрит на меня, у меня сердце обливается кровью.

– Тогда почему я вообще не знала, что это произошло?

Потому что я трус – таков мой беззвучный ответ.

– Мне нужно ехать в тюрьму, – мягко говорю я. – Поговорить с твоим отцом.

Легонько сжав ей плечо, я выхожу из зала и бегом пускаюсь к тюрьме Мэдисон‑Стрит, где прошу разрешения встретиться с Эндрю.

Для взятия показаний нужно было нанять следователя, а не делать все самому, тогда я мог бы оспорить его слова и спасти это дело. Я молча жду, пока Эндрю усядется и заговорит первым.

– Что теперь будет? – наконец спрашивает он.

– Давайте‑ка вы сперва объясните, что уже было.

Он кладет руки на изрезанную столешницу и проводит большим пальцем по корявой надписи «Тупак жив!».

– Сам посуди, какой еще мужик будет волочиться за бабой, которая, во‑первых, замужем, во‑вторых, пьяница, а в‑третьих, живет с маленькой дочкой.

– Эндрю, – в отчаянии говорю я, – нельзя же бросать бомбу под конец суда! Почему вы не упомянули об этом раньше? Я бы выстроил идеальную линию защиты.

Мне удавалось скрывать это двадцать восемь лет, чтобы она могла жить нормальной жизнью.

Я в бессилии дергаю себя за волосы.

Эндрю, у нас нет никаких доказательств. Даже Делия не помнит, как это происходило.

Не успев договорить, я припоминаю мелкие детали» намеки, за которые следовало зацепиться. Вспоминаю наш первый разговор о драке с Виктором. «Я видел его, – сказал тогда Эндрю. – Видел, как он ее целует». – «Элизу?» – спросил я, и он, помешкав, кивнул.

Или та медицинская карточка, которую мы читали вместе с Делией.