IV

Порою вещи забывают, как они прекрасны,

И мы обязаны их заново учить.

Галвей Киннелл.

Святой Франциск и свинья

Эрик

В тринадцать лет я повстречал идеальную девочку. Она была примерно моего роста, с шелковистыми волосами и глазами цвета грозового неба. Ее звали Сондра. Пахла она неспешными летними воскресеньями – свежескошенной травой и прохладными брызгами, и я ловил себя на том, что всякий раз норовлю прижаться к ней, чтобы вдохнуть этот запах.

Рядом с Сондрой я представлял себе вещи, о которых прежде не задумывался. К примеру, каково это – шагать босиком по краю вулкана? Или: где набраться терпения, чтоб пересчитать все звезды на небе? Причиняет ли старение физическую боль? Меня занимали поцелуи. Как повернуть голову? Запомнят ли ее губы прикосновение моих, как подушка каждую ночь повторяет изгиб, чтобы принять мою голову?

Я не заговаривал с ней, потому что она значила для меня гораздо больше, чем можно было выразить словами.

Я шел рядом с ней, когда она вдруг превратилась в кролика и юркнула под забор у моего дома.

На следующее утро, когда я проснулся, мне было плевать, что этой девочки не существовало, что я просто придумал ее. Но, достав из холодильника молоко для хлопьев, я неожиданно для самого себя разрыдался. Только слезы и помогали мне дожить до следующей минуты. Я часами сидел на лужайке, высматривая кролика в кустах.

Иногда мы сами не знаем, что видим сны; мы даже вообразить не можем, что давно уже уснули.

Я до сих пор время от времени вспоминаю о ней.

Наша первая неделя в Аризоне тянется мучительно долго. Я погружаюсь в премудрости местного судопроизводства; я вброд перехожу глубокую реку обвинительных улик. Окружающее пробуждает в Делии все новые воспоминания – обрывки былой жизни, от которых у нее на глазах выступают слезы. Набравшись храбрости, она еще пару раз навещает отца и подолгу гуляет с Софи и Гретой.

Однажды утром я просыпаюсь и вижу, что трейлер Рутэнн горит. Дым клубится над крышей густым серым облаком. Я врываюсь внутрь и зову свою дочь, которая проводит там больше времени, чем с нами. Но внутри, как ни странно, огня нет. Там не видно даже дыма. И Софи и Рутэнн там тоже нет.

Я выбегаю на задний двор. Рутэнн сидит на пне, Софи – у ее ног. Плюмаж серого дыма, который я заметил перед домом, поднимается от небольшого костра: два куска шлакобетона, а сверху – тонкий плоский камень. Капля воды на раскаленном камне шипит и приплясывает. Не глядя на меня, Рутэнн берет полную миску какого‑то голубого месива и черпает оттуда полную ложку. Ладонью она тонким слоем размазывает его по раскаленной поверхности. Когда лепешка затвердевает, Рутэнн берет тонкую, как луковая кожица, тортилью и кладет ее поверх той, что уже жарится на камне. Завернув края и подвернув тесто снизу, она получает конус, который и передает мне.

– Это тебе не «Макдональдс», – говорит она.

На вид – да и на вкус – яство напоминает кальку. Тесто липнет к нёбу.

– Из чего это сделано?

– Маис, шалфей, вода. Ах да, и пепел, – добавляет Рутэнн, – Piki сразу не распробуешь, надо привыкнуть.

Но моя дочь, которая ни за что не станет есть кривые макароны и заставляет меня срезать корки с хлеба и резать ломти строго по диагонали, а не пополам, уплетает piki, как будто это конфеты.