– Да когда ты наконец поймешь, – почти закричал Малкольм, не стесняясь присутствия Тейлора, – что этот мерзавец убил его в отместку за смерть своего сына? Его сын мертв, теперь мертв и мой сын…

В его словах Мариэлла слышала явное обвинение. Малкольм обвинял ее. Тейлор тоже понял это, но он ничем не мог помочь Мариэлле. Ему хотелось прошептать ей «держитесь» или прикоснуться к ней, но сказать было нечего. Он лишь пожал ей руку и вышел, оставив ее с Малкольмом наедине.

В этом году для Паттерсонов не было Рождества. Не было обычных подарков, поздравлений, и теплых чувств тоже не было. Никто не украшал комнаты, а детская превратилась в подобие алтаря. Оба, и Мариэлла и Малкольм, регулярно заходили туда, чтобы поддержать в своем сердце надежду. Мариэлла не могла примириться с мыслью, что ей никогда больше не держать Тедди на руках, что Тедди с ней нет… И что это сделал Чарльз.

После ухода Джона она не сомкнула глаз всю ночь, и утром приняла решение. Когда Малкольм уехал по делам, она заказала машину и попросила одного из полицейских отвезти ее по адресу, который она укажет. Сначала полицейские заколебались, но, посоветовавшись с дежурным сержантом, согласились исполнить ее просьбу. Она надела черное платье, черную шляпу и шубу, когда‑то принадлежавшую еще ее матери, вышла через черный ход, обманув толпу репортеров, и машина поехала в центр Нью‑Йорка. Мариэлла сидела на заднем сиденье, между двумя полицейскими. После исчезновения Тедди она еще не покидала дом, и ей было страшно продираться сквозь толпу, а потом ехать в полицейский участок в обществе четверых полицейских. Но она знала, что нужно действовать. Пусть говорят что хотят, ей необходимо увидеться с ним.

Шесть дней Чарльз провел в федеральной тюрьме. Формальное обвинение в похищении несовершеннолетнего было предъявлено ему сразу. Тейлор все еще надеялся вырвать у Делони признание или, по крайней мере, добиться хоть какой‑то информации о судьбе мальчика. До сих пор все его усилия были безрезультатны.

Подъехав к зданию тюрьмы, Мариэлла увидела на ступенях нескольких журналистов. Они с первого взгляда узнали миссис Паттерсон и кинулись к ней очертя голову, но сопровождавшие ее полицейские помогли ей отбить атаку, и уже через минуту она вошла в помещение тюрьмы, дрожа всем телом, и объяснила, к кому приехала. Офицеры полиции принялись советоваться вполголоса, звонить куда‑то, перешептываться. День был неприемный, все боялись нарушить инструкции и взять на себя решение, но она стояла на своем: ей нужно встретиться с ним.

В конце концов дежурный сержант провел ее в какую‑то комнату, где всей мебели было только два стула, и через десять минут ввели Чарльза. На нем были брюки из грубой холстины, рубашка, на ногах что‑то вроде солдатских ботинок. Он уже неделю не брился. Они еще не обменялись ни единым словом, но Мариэлла уже знала ответ на свой вопрос: в глазах Чарльза застыло выражение такого горя и отчаяния, какого она не видела многие годы. Увидев ее, он заплакал, приблизился к ней и обнял…

– Мариэлла, я этого не делал… Клянусь… Я бы не смог… Я был пьян… Вне себя… Не знаю… Просто увидел тебя с ребенком… Вспомнил Андре…

– Я знаю… Знаю… Тише… Нам надо поговорить. – Она отстранилась от него, чтобы видеть его лицо, и поняла, что не зря приехала. Он медленно опустился на стул, она села на другой, напротив него, и посмотрела ему в глаза. Сколько же горя соединяет их до сих пор! – Что произошло?

– Не знаю, Мариэлла. У меня дома в подвале нашли пижаму твоего сына. Боже, Мариэлла, скажи мне, что ты им не веришь…

– Как к тебе попала пижама?

– Не знаю. Господом богом клянусь, не знаю. Я дурак. Я ужасно вел себя тогда… Так нельзя… Я сошел с ума… Но до сих пор я все время старался искупить тот грех… Я никому не сделал зла с тех пор… Я воевал за друзей, хотел умереть за них, потому что мне нечего было терять.