Сердце Ротгара упало. Когда же этот тип прекратит разыгрывать из себя дурака перед этой женщиной? Разве он только что не размышлял над переменами, которые в ней произошли, после того, как она провела несколько минут наедине с Гилбертом в хижине дровосека? Нет, теперь он знал, чем они объясняются. Она, скорее, сейчас его воспринимала, как ни с кем не сравнимого шута, — ей было достаточно лишь бросить на него несколько выразительных долгих взглядов, произнести несколько тщательно подобранных слов, чтобы вновь соблазнить его, заставить его ей поверить.

Гилберт назвал хижину дровосека их местом заключения помолвки. А это означало, что в то время, когда он считал, что Мария играет свою роль в запланированном ими обмане, Мария с Гилбертом, — нет, он был вынужден зажмурить глаза, плотно сцепить зубы, чтобы только изгнать из воображения подобную картину. Та ночь, которая до сих пор напоминала ему о ее чарах, выходит, для нее было всего лишь развлечением, — она ее использовала только для того, чтобы потянуть время, покуда ее истинный суженый, к своему вящему удовольствию, улаживал все дела.

Он вспомнил, как она вбежала в конюшню только что совершенно свободной; она могла прийти бы к нему и раньше, если бы этого хотела. Но она оставалась, ночь за ночью, в господском доме. Оставалась с Гилбертом — ее женихом.

— Вот о чем я думаю, священник, — мурлыкал Гилберт. — Лучше всего, если вы нас повенчаете немедленно.

— Гилберт, не забывайте о своем обещании, — начала было Мария, но суровый взгляд норманна заставил ее умолкнуть.

— Она боится, что у нее может родиться ребенок от сакса, — сообщил Гилберт священнику в конфиденциальном тоне. — Он ее изнасиловал, знаете ли, этот подлый пес!

Мария густо покраснела.

— Не может быть! — снова воскликнул отец Бруно, но уже неуверенным, дрожащим голосом старика. — Его взор торопливо переходил от Марии к Ротгару, к Гилберту, и возвращался обратно.

— Этого не может быть, миледи.

Пальцы Гилберта сжали ее предплечье; издав слабый крик, она упала на него, прижалась к нему, лицом уткнулась в его плечо.

— Этот сукин сын сам хвастался этим передо мной. Разве это не так, Мария? — шептал Гилберт.

— Миледи, что вы скажете на это? — повторил отец Бруно.

— Он… он изнасиловал меня для своего собственного удовольствия, сказала она. — Ее слова, казалось, падали как комья мерзлой земли на крышку гроба.

— Он на самом деле вас изнасиловал? — в голосе отца Бруно звучало сомнение, которое требовало своего опровержения. Повернувшись к Ротгару, священник сказал:

— Ну, а вы, сын мой?

Она все еще стояла вплотную к Гилберту, послушно подчиняясь его воле, когда он, словно собственник, крепко схватил ее за руку. Что-то всплыло в памяти Ротгара, — отвратительный, растекшийся синяк на ее бледной, мягкой коже почти на том самом месте, где сейчас рука Гилберта сжимала ее руку, но у него в голове не оставалось места для догадок и воспоминаний, у него все кружилось перед глазами из-за уверток ее находчивого и лживого ума. С какой легкостью она перевирала его слова, которыми он клялся защищать ее, и использовала их в своих целях, чтобы приблизить его роковой конец. Как она прижималась к Гилберту…

Какое теперь имело значение — признание перед священником, ведь она была утрачена для него, Ротгара.

— Она может называть это как угодно, — ответил Ротгар священнику.