— Хью еще не до конца оправился от лихорадки, я вам об этом говорила, сказала Мария. — Может, ему потребуется определенное время… прежде чем он даст свое согласие. Нужно благодарить Бога за это, — поспешила тихо добавить она.

— Очень жаль. — Отец Бруно нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Вдруг лукавая улыбка разгладила его морщины. — Существует и другой путь.

— Какой? — спросил его Гилберт, а сердце Марии при этих словах екнуло.

— Скоро мы будем отмечать пасхальное воскресенье. В прошлом воскресение Христа праздновалось особенно пышно. Любой крестьянин имел право прийти к господскому дому накануне вечером, чтобы принять участие в празднестве, нарушить Великий пост и попросить у владельца о каком-либо одолжении. Ну, если и сейчас господин Хью намерен продолжать соблюдать такой обычай, то меня могут в таком случае переубедить, и я обвенчаю вас сразу после святого дня, ну, скажем, в понедельник на пасхальной неделе.

— Хью не обладает большим богатством, — сказала Мария, лихорадочно пытаясь придумать способ, чтобы заставить священника отказаться от задуманного, что, по ее мнению, сильно смахивало на желание получить в таком случае взятку… Все его финансовые средства уходят на строительство замка. Можете себе вообразить, как Филипп тут же отправится к Вильгельму и сообщит ему, что Хью одаривает людей, а замок по-прежнему недостроен. Вильгельм без колебаний…

Отец Бруно перебил ее, замахав руками.

— Потребности у людей очень невелики. Один может добиваться права на выращивание еще одной дополнительной свиньи, другой может попросить немного шерсти, чтобы соткать теплые пеленки для младенца. Как видите, миледи, удовлетворение таких незначительных просьб во многом может укреплять узы дружбы с вашими народом, привлекать его на вашу сторону, и они с большим рвением будут продолжать строительство замка.

— Мне кажется, неплохой план, — сказал Гилберт, согласно кивая головой. Он теребил пальцами подбородок, а жестокая улыбка не сходила у него с лица.

— Ну а если кто-то потребует от Хью большего, чем он в состоянии дать, я постараюсь переубедить просителя искать другой милости.

Рука у Марии еще сильнее заныла, напоминая ей о некоторых методах переубеждения, к которым прибегал Гилберт.

— Я прошу о первом одолжении, — сказал Ротгар.

Гилберт выругался, рука его тут же схватилась за рукоятку меча.

Он прислонился к стене конюшни, бедра, цепи скрывали его покрытые шрамами запястья и позвякивали, доставая до покрытой соломой земли. Тени скрывали следы от расправы над ним, но она все равно все видела и знача, что здесь произошло. Гилберт, может, и размахался кулаками, но во всем этом виновата она. От нее эти побои! Туника его была распахнута на шее, демонстрируя ее четкие линии. Могла ли она теперь прижаться к нему, объяснить все так, чтобы он наконец понял.

— Когда я слышу твое блеяние, у меня чешутся руки, в которых я сжимаю меч, — заворчал Гилберт. — Тебе следует понять, что молчание — это большая добродетель, сакс.

— Как и тяжкий труд, — резко возразил Ротгар. Но я только хочу ускорить завершение твоего дела, норманн. Пошли меня работать на строительство замка. Я постараюсь, чтобы там больше никто не причинял ему ущерба.

— Ха! Да ты сразу отроешь свои сокровища и тут же смоешься. Лучше впустить в овчарню волка…

— Сокровища? — встрепенулся отец Бруно. Не обращая внимания на священника, Ротгар ответил:

— Не волка, норманн, а хорошую собаку, которая гонит стадо овец туда, куда надо, чтобы они ненароком не сорвались со скалы в бездну и не погибли.