— Неужели ты на самом деле способна убить его? — спросил Ротгар с трудом, против своей воли, представляя, как Мария прикладывает отравленную мазь к шее ничего не подозревающего Гилберта.

— Я… — Она вдруг умолкла. — Не знаю.

— Я наблюдал за Гилбертом Криспином и не заметил у него особых достоинств. Он только ревет, как зверь, и рассыпает пустые угрозы. Он, судя по всему, умеет драться, хорош в бою, но у него нет способности стать вождем.

— Конечно, нет, — согласилась Мария. — Вместо этого он всех запугивает, особенно тех, кто бессильны перед ним. Однажды, когда мы с Феном купали Хью, мы заметили у него на теле синяки. С тех пор Фен не позволяет ни одному из рыцарей оставаться наедине с Хью, даже Уолтеру, но у меня есть веские основания предполагать, что лишь отстранение Гилберта от Хью положило конец всем злоупотреблениям.

Ротгар представил себе беспомощного, несущего околесину человека, скорее похожего на развалину, человека, который играет с куклой; покрытое синяками лицо Хелуит; синие пятна на нежной коже Марии; широкоплечую фигуру Гилберта, склонившегося в пылу битвы над своей жертвой.

Его всего охватил бессильный гнев. — Он больше к тебе не притронется, поклялся он. — Ты принадлежишь только мне.

Она совсем притихла рядом с ним, даже, казалось, старалась сдерживать дыхание, опасаясь, как бы он не опроверг только что произнесенных слов. Значит, ты мне веришь?

— Ах, Мария. Сколько ночей я провел в одиночестве, кляня тебя не за то, что ты не приходила ко мне. И я сумел убедить себя, что твоим словам нельзя верить. — К тому же меня постоянно снедает ревность, я постоянно представляю тебя вместе с Гилбертом. Но когда ты оказываешься в моих объятиях, когда говоришь, что любишь меня… — Никогда еще прежде им до такой степени не помыкала женщина, если даже его здравый смысл превратился в жертву его сердца. И все же он вот лежит с такой женщиной, готовый отбросить все сомнения, забыть о собственной чести, только чтобы помочь сохранить свои земли ради другого человека.

Но она непременно будет принадлежать ему. И такая восторженная, головокружительная перспектива заставляла его считать все это честной сделкой. Мария пододвинулась к нему, прижалась еще плотнее; вот она коснулась носом его подбородка, отыскала в темноте его губы, прильнула к ним своими, и тут же все сомнения вылетели прочь из набитой причудами головы.

— Ты не хочешь меня сейчас полюбить? — спросила она.

— Смелая девушка, — откликнулся он с притворной строгостью. — Ты всегда заботишься лишь о своем удовольствии.

Кажется, она покраснела и тут же отодвинулась, внезапно затихла, оробела, но он вновь прижал ее к себе.

— Как ты красива, — прошептал он. — Как мне не нравится любить тебя в убогих пристанищах на грязном полу. Как хочется лежать с тобой в кровати, рядом с потрескивающим огнем, среди кучи мехов. Сколько раз я представлял тебя в такой позе — ты лежишь на спине на мехах, а распущенные волосы покрыли твои плечи.

— Тебе нравятся мои волосы? — Он почувствовал легкое, как перышко, прикосновение ее руки, когда она безотчетно дотянулась до его головы.