Священник говорил с торжественностью и убежденностью, с которыми он поучал грешников с высоты своей кафедры. Его слова долетали до самого дальнего угла двора, привлекая внимание всех людей, находившихся в Лэндуолде.

Мария принялась лихорадочно искать причину, чтобы не допустить решительно настроенного священника до Хью. Она знала, что он испытывал необычайную любовь к своему мулу.

— Вы хотя бы подумали о вашем животном, мой друг священник. Он получит целую меру овса. А мы тем временем, когда он будет жевать овес, поговорим с вами в конюшне. Хью сейчас лежит в кровати — у него лихорадка, и я опасаюсь, как бы он случайно не заразил вас.

У отца Бруно задрожали губы, он знал наперед, что она обязательно добьется своего.

— Я слышал, что в Гилуите разразилась чума. Может, господин Хью страдает этой болезнью? Необходимо ли ему… — Священник проглотил последние слова, затем, глубоко вздохнув, продолжал:

— Не следует ли мне причастить у края его ложа?

— Нет, отец. Скорее всего, это рецидив той лихорадки, которую он подцепил, когда был на юге, где принимал участие в рыцарском турнире. Время от времени она возвращается.

По выражению лица священника было видно, что он испытывал от ее слов сильное облегчение и она решила воспользоваться до конца своим преимуществом.

— Пойдемте. Давайте покормим вашего мула. Стоило священнику повернуть голову в сторону конюшни, как его мул живо поскакал в ее направлении. Подобрав юбки, Мария едва поспевала за ним, молодой конюх придерживал мула, пока с него слезал тучный священник, и Мария, после того как кормушку наполнили овсом, выпроводила из конюшни всю прислугу. Когда в конюшню загоняли лошадей, волов и коров, воздух в ней сразу же нагревался от их исходящих паром, покрытых потом шкур. Но в это время дня рыцари обычно тренировали своих боевых коней в полях, коровы щипали первую траву на лугах, а волы возили деревья для строительства замка. Когда здесь не было животных, в конюшне было так же холодно, как и снаружи. А она велела закрыть Ротгара в курятнике. Она потуже запахнула на себе плащ, а отец Бруно учащенно дышал, пытаясь согреться. Без всякого вступления он сразу перешел к существу своей жалобы.

— Народ в Лэндуолде рассказал мне такие вещи, от которых у меня душа не на месте. Разве вам недостаточно того, что новый король пожаловал вам земли, принадлежащие Ротгару? Нет, вам еще нужно его подвергнуть пыткам, морить его голодом, унизить его гордость, чувство собственного достоинства, а уж потом казнить.

— Может, ему на самом деле холодно, но вряд ли это можно назвать пыткой, сказала Мария, бросив виноватый взгляд в сторону курятника. — К тому же Ротгар сам отказался от еды. Я ему предлагала. Мы с ним обращаемся довольно мягко.

— Мне сказали, что он уже не человек, одна кожа и кости, ну а что касается пыток, то как назвать это иначе, миледи, если вы отдали приказ бросить его в холодный курятник почти без одежды? Кроме того, я слышал, что сэр Гилберт колол его мечом, когда он, беспомощный и невооруженный, лежал у его ног.

— Это был всего булавочный укол. — Воспоминание о проявленной Гилбертом жестокости глубоко ранило ее сердце, но она чувствовала своей обязанностью в данный момент заступиться за своего сторонника-норманна.

— Да, что касается ваших слов о том, что он представляет собой серьезную угрозу для вас. Насколько я понимаю, Гилберт бросился на Ротгара, чтобы тот не мог вскочить на ноги и разоружить всех норманнских рыцарей, присутствовавших в эту минуту в зале.

— Чтобы разоружить нас всех, сэр священник, ему не нужно даже шевельнуть и пальцем, — мягко возразила она.