– Что? – спросил я.

– Как вы так долго оставались в живых? – сказала Грейс-Эллен Либби и мне и одним широким жестом сдернула чехол с машины своего мертвого мужа. С него полетела пыль и мертвые мошки и осели на поблекшую черную краску. На облупившиеся белые гоночные полоски. На непривычную раму, на целое заднее стекло, на основание штыревой антенны, однажды, по неудачной идее, водруженной на крышу.

Мое сердце подпрыгнуло аж до глотки, рука сжалась в кулак, и я чуть отвернулся, словно избегая удара.

– Нет, – сказал я.

Да.

Это был «Эль Камино». Наш «Эль Камино». Поскольку он был припаркован тылом к нам, я видел ноль на пятне сигаретного ожога на панели над радио. Всю дорогу от Арканзаса в тот первый раз я смотрел на это пятно, воображая, что однажды оно достаточно разогрелось, проплавило заднее стекло, вытекло на панель и с шипением проделало этот кратер в виниле.

Либби открыла рот, словно хотела что-то сказать, но получилось что-то вроде зевка, когда ты хочешь вздохнуть, но не можешь.

Думаю, это особое ощущение для вервольфов.

Если мы действительно те, кто мы есть, из-за того, что мы подцепили что-то от летучих мышей, тогда это сосущее чувство под нашим нижним рядом зубов, вероятно, древний эхолокационный инстинкт. Это то, что ты используешь, когда хочешь издать очень тихий звук или найти кого-то, кто его издает.

Это то, что ты делаешь, когда ты один, но не хочешь так.

Я схватил Либби за руку, потащил ее в машину, и поскольку Грейс-Эллен не знала этой педали, потому что «Эль Камино» был припаркован на гладком бетоне, и поскольку Рыжий прикрутил головку блока цилиндров 427 к этой 396, «Эль Камино» скрежетнул шинами, когда мы стронулись с места, и дернул носом, когда Грейс-Эллен дала по тормозам, остановившись в резком утреннем свете.

– Это невозможно, – сказала, наконец, Либби.

Но это было. Это было уже десять лет.

3

Поскольку все необходимые Грейс-Эллен квитанции оказались в кабинете Рэйфорда, я выбил локтем окно в двери.

– Он узнает, что мы тут побывали, – сказала Грейс-Эллен.

– Нет, если я первой увижу его, – ответила Либби.

Грейс-Эллен подумала об этом, подумала еще немного, затем осторожно просунула руку в окно и открыла дверь.

Мы вошли следом за ней, сели в кресла клиентов, пока она просматривала квитанции за много лет.

– Смотри только нужные. За прошлую неделю.

Грейс-Эллен не ответила, раскладывая какую-то сложную схему на полу.

– Ну? – сказала Либби.

– Тс-с, – ответила Грейс-Эллен.

Либби зашипела сквозь зубы, встала из кресла, вернулась в приемную. Кулер там гортанно заклокотал, затем снова.

– Надо пить как можно больше воды перед тем, как обернуться, – сказала Грейс-Эллен, не поднимая взгляда от счетов и квитанций. – Иначе твоя кожа… постареешь раньше срока.

Я откинулся в кресле, изучая потолок и понимая, что я даже не знаю, сколько еще предстоит узнать.

– Я встречался с вервольфом, который делал поддельные серебряные пули, – сказал я ей, словно пытаясь войти нос к носу в блиц-игру, пан или пропал.

– Это всего лишь легенда, – сказала она, ни на йоту не заинтересовавшись, все еще занимаясь своими раскопками.

– Но это правда.

Она раскладывала их, похоже, по цветам, но затем проверяла по размеру, затем тщательно складывала по датам, словно одно неверное дыхание могло уничтожить то, что, по ее мнению, она искала.

– Этого не может быть, – сказала она.