Он запихнул его мордочку в кольцо от ключей. Так он сломал несколько его тонких косточек, отчего у него закровоточили глаза. Но он все еще был жив. Достаточно жив. Либби сняла кольцо.

– Не смотри, – сказала она, когда рот кролика освободился. Но я смотрел.

Она подняла безволосое брюшко кролика ко рту и вцепилась в него зубами. Человеческими зубами.

Их хватило.

Она пролила кровь на губы Морриса Уэкслера.

А потом еще.

– Что?.. – сказал я.

Даррен положил руку мне на грудь, удерживая меня на месте.

Теперь я увидел. Теперь я мог видеть. Моррис Уэкслер обращался. Его морда понемногу вытягивалась. Он становился волком.

Он был в коме, но в нем был заперт еще и волк.

Вот ради чего здесь была Либби.

Когда его рот стал достаточно большим, Либби бросила кролика на грудь Моррису. Быстро, так, что я аж отпрянул, его когтистые лапы схватили его и потащили к пасти. Кролик исчез со всеми костями меньше чем за минуту.

Волк, однако, остался. Только мертвые глаза смотрели вверх.

– Прости, – сказала Либби, уже не скрывая слез.

Даррен подошел и обнял ее за плечи.

Я по-прежнему смотрел на Морриса Уэкслера.

Я сглатывал, и этот звук громко отзывался у меня в ушах.

В конце концов Либби притянула меня к ним, и через несколько минут Моррис Уэкслер снова стал Моррисом Уэкслером.

Либби вытерла его как могла. Поскольку его сорочка пропала с концами, она переодела его, достав одну из ящика. Наверное, медсестра в коридоре потому и запомнила Либби – значит, еще одна сорочка пропадет. Когда Либби не озаботилась закрыть шкаф, я подхватил дверь и заглянул внутрь. На верхней полке рядом со сложенными простынями лежали все фотографии, которые, наверное, приносили Моррису Уэкслеру члены его семьи. Все фотографии, с которых им не хотелось стирать пыль, потому они просто складировали их.

Одна, подумал я, была десятилетней давности.

Это был он с одной темноволосой девушкой. Либби. Она стояла рядом с ним, положив ему руку на грудь, и ни один глаз у нее не был подбит. Она была просто счастлива.

Мне жар бросился в лицо от ее вида, я никогда не знал ее такой, Либби, которая улыбалась, не задумываясь, и мне захотелось броситься к двери, вырваться наружу, бежать, бежать и бежать.

В конце концов Даррен нашел меня возле пруда. Утки вокруг нас были в панике. Утки знали.

– Думаю, нам пора, если ты готов, – сказал он. Он засунул руки в карманы брюк. От этого его плечи казались более невинными.

Однако это был просто другой способ сказать – виновен.

Я даже не плакал. Только не снаружи.

– Она ведь была вылитая она, – сказал я. – На том фото. Как моя мама. Какой она стала бы.

Я посмотрел на Даррена снизу вверх, он открыл было рот, потом снова закрыл, словно забыл, что хотел сказать.

– Я ровно в том возрасте, как была она, когда я убил ее, – сказал я. Мне пришлось напрячь глотку, чтобы не разрыдаться в голос, как хотело все мое тело.

Но Даррен принял мой порыв за иное.

– Дай гляну на твой язык, – сказал он, подходя и поднося жесткие сухие пальцы к моим губам. – Возможно, началось.

Я оттолкнул его сильно, как мог, достаточно, чтобы одна нога его соскользнула в пруд.

За его спиной все утки ракетами разлетелись в стороны.

– Это мои лучшие ботинки, – сказал он, пытаясь выдернуть ногу прежде, чем обувь зальет водой.

– Это твои единственные ботинки, – ответил я голосом настолько мерзким, жестким и непреклонным, насколько мог.

– Вот именно, – сказал он, а затем схватил мою протянутую руку, но вместо того, чтобы схватиться за нее как за якорь, он дернул ее, заставив меня качнуться.