Военная история Деда рассказывала о нем и его приятеле. Они патрулировали улицы Литтл-Рок, Арканзас, у каждого из них была винтовка. Они так старались не направлять их себе на ноги – а то, чего доброго, не серебряную, так простую пулю схлопочешь.

Ликантропа оказалось легко найти, конечно же. Их всегда легко найти. Они не умеют скрываться.

Дед подстрелил его в первую же ночь, затем затолкал в подземный коллектор, пока морда твари не втянулась, и поскольку волк не оставляет тело совсем человеческим, они завалили улики бетонным блоком.

Дети – другое дело.

Мой дед и его приятель уехали на пять недель, как он говорил. Устанавливали ловушки и стреляли грустноглазого за грустноглазым промеж ушей. Обычными пулями. Серебро для них значения не имеет. Настолько они от нас отличаются.

По словам Даррена, чтобы показать ему с Либби и моей маме, чтобы преподать им необходимый урок, он принес домой одного детеныша в картонной коробке.

У того еще глаза не открылись и череп был сжат, как бывает, когда ты находишь целый их выводок. У Даррена, Либби и мамы потом много месяцев были кошмары.

– Лучше бы я не смотрел, – сказал Даррен, сидя за рулем «Бонневиля», бак которого плескался в такт, потому что спирт в неэтилированном топливе образовал воздушную пробку в карбюраторе.

– Сколько у него было пальцев на ногах? – спросил я.

Даррен посмотрел на меня и ответил, будто только что снова пересчитал их.

– Так это же ты у нас ученый, нет?

– У собак четыре, – сказал я, а затем вытянул руку, растопырив пальцы, чтобы показать, что у нас их пять.

– Неужто? – ответил он и поднял свою правую руку с обрубком пальца, который так и не вырос.

Всю обратную дорогу до мотеля Либби он сидел, склонившись над рулем, словно вел нас навстречу буре.

Думаю, так оно и было.

Либби навещала не кузена.

Она навещала того, кого она укусила.

Даррен был похож на Деда, он рассказывал мне одно, а подразумевал другое.

Либби оставила после себя ликантропа. Она все эти годы наезжала в Миссисипи, чтобы повидать его.

Когда она вышла из отеля, ветер бросил волосы ей в лицо. Она отбросила их назад, надела солнечные очки, и я не хотел бы видеть ее так близко.

– Помнишь, ты думал, что вервольфы не умеют плакать? – сказал Даррен.

– Я никогда так не думал.

За полсекунды до того, как она надела солнечные очки, мы оба увидели ее глаза. Она не плакала. Больше нет. Ее губы были сжаты в тонкую линию. И теперь глаза ее были скрыты.

Мне больше не хотелось пойти с ней.

Не ради этого.

Мы все настолько нервничали по поводу визита в огромный госпиталь, что забыли про кролика.

Когда мы в вестибюле ждали лифта, я сказал вслух то, что должно было быть правдой:

– В то время не было ни одного – ни одного вервольфа в Литтл-Рок, правда?

Поскольку все рассказы моего деда были покаянием.

Я не забыл об этом.

– Все совершают ошибки, – сказал Даррен.

То есть этот ликантроп не был неудачной любовью какого-то волка. Это была личная добыча Деда.