Я пошел за ней. Рука ее была мягкой и крепкой, горячей и совершенной. Она завела меня за деревянные сиденья, под деревянные сиденья, где оцинкованный металл поддерживал деревянные доски.

Мы нырнули под них. Примерно на половине пути, куда мы нырнули, пригнувшись, как в тайную пещеру, она подняла вверх свою зажигалку и зажгла ее.

Пламя зажглоcь при первом скребущем повороте колесика, и я огляделся.

Поначалу я подумал, что это барахло каких-то болельщиков, баннеры и ленты.

Это были колготки. Они свисали сверху.

Бриттани все еще держала меня за руку.

Я услышал собственные слова:

– Волчий поцелуй.

Она позволила зажигалке погаснуть.

Двумя днями позже серебряная пуля снова всплыла.

Она лежала в холодильнике на треснувшем блюдце рядом с кетчупом. На ней был иней. То есть пролежала она тут несколько часов. С тех пор как Либби ушла. Я почти видел, как она склоняется, чтобы положить ее сюда. Положить и потом подтолкнуть прямо в середину блюдца. Достаточно медленно, чтобы та не перевернулась.

Даррен сидел у меня за спиной и ел свои хлопья без молока. То есть в холодильник он не заглядывал. Патрон был для меня.

Я открыл дверь, рассматривая патрон. Его кончик был снят.

Я полез внутрь как за кетчупом или остатками еды и взял патрон в ладонь. Он тяжело холодил ее, и я с дрожью подумал, что он обжигает меня.

Это был просто холод.

– Оставь его открытым, – сказал Даррен о том, сколько я проторчал в холодильнике. – Прямо как на Аляске.

– Будто ты бывал на Аляске, – сказал я ему из-за двери.

– Я везде побывал, парень, – пропел он в ответ, а затем с хрустом забросил себе еще порцию хлопьев в рот, постепенно их пережевывая.

Я покатал патрон в руке, снимая изморозь. Я смотрел на него сверху, где пуля была срезана.

Внутри этой серебряной точки металл менялся, становился темным и нормальным. Как свинец из аккумулятора машины. Возможно, он и был из аккумулятора. То есть серебро было снаружи, а сама пуля была из расплавленных алюминиевых банок или хромовых уголков с грузовика, размолотых молотком в массу.

Это была не серебряная пуля.

Я сунул ее в карман, встал, дал двери закрыться.

Даррен сидел на хвосте, как степная собака, пытаясь смотреть телевизор из гостиной. Это была коммерческая телепередача, какие он любил, с парнями, падающими спиной в бассейн.

– Не надо тебе так вывешивать язык, – сказал я.

Он посмотрел на меня со все еще открытым ртом.

– Так как? – сказал он.

В гостиной продавец машин упал в очередной бассейн, и Даррен засмеялся как всегда, затем встал, со скрежетом отодвинул стул и прижал руки к бокам, сделав такое же тупое лицо, как всегда было у продавца, когда он падал на спину.

– Классика, – сказал Даррен, снова по манжеты зарывшись в хлопья, и наш дюплекс уже нагревался от солнца, как будто этот огонь так и не выгорал никогда.

Я побежал в школу.

* * *

У Бриттани был для меня тест из одного из журналов ее матери. Она не дала мне на него посмотреть, просто медленно зачитывала вопросы, затем смотрела на меня сверху вниз своим строгим взглядом, жгучим и серьезным.

– Вы правда исчезаете каждый месяц на два-три дня сразу?

Мы пропустили второй урок английского, сидя на крыше. Как ни странно, не дождило. И все же это была Джорджия. Тут воздух почти пить можно.

– У вервольфов нет жабр, – сказал я.

– Я не про то спрашивала, – сказала она, свернув журнал в трубку, чтобы стукнуть меня по голове.

Я лежал на спине на шероховатой крыше, положив голову на ее правое бедро, туго обтянутое черными джинсами.