Но зачем?

– Как зовут эту девушку? – сказал Даррен, беря патрон большим и указательным пальцами и постукивая им по столу, словно чтобы посмотреть, не вспыхнет ли.

Тук, тук, тук.

– Сайсили, – сказал я и выхватил патрон прежде, чем он успел сунуть его в карман, и пошел по коридору к моему драгоценному домашнему заданию. Я ничего не сделал за последние два вечера. Потому что я мысленно готовился к этой особенной встрече в кафе – к разговору с Бриттани.

– Ты хочешь, чтобы я сунул ее себе в рот, – повторил я, чтобы удостовериться, что я правильно услышал.

– Если она тебя не обожжет… – ответила она.

Она сейчас вытирала патрон ярко-белой салфеткой, чтобы там не осталось микробов как причины для отмазки.

Когда она протянула его мне, я взял его за латунь, рассмотрел.

– Тянешь, – сказала она.

– Если то, что ты говорила, – если ты права, – сказал я. – Откуда ты узнала?

– Он мне сказал.

– Он?

Она кивнула на патрон.

– Тот, кто его сделал, – вставил я.

Да.

– Он сказал мне, на что смотреть, – сказала она.

Я улыбнулся своей самой холодной улыбкой, как думал я, откинулся на спинку стула, все еще держа патрон в руке.

То есть я не был дураком.

Как только я сунул серебро в рот и не выдохнул дыма или обгорелых ошметков легких, Бриттани собралась уходить, к другой своей надежде.

Ели бы Даррен узнал ее имя, он кивнул бы серьезно, сказал бы, что это хорошо, что ее имя в начале алфавита – моего алфавита. Теперь мне оставалось перебрать остальные буквы и вернуться к началу.

Чего он не знал, так это того, что можно остановиться на Б, если захочешь.

Я захотел.

После школы, когда предполагалось, что я бегаю сорокаметровки в футбольное межсезонье – типа я еще останусь в Джорджии к следующей осени, – Бриттани отвела меня в закуток за спортзалом между промышленным кондиционером и временной аудиторией под навесом на колесах.

Мы сидели, привалившись спиной к пыльному зеленому металлу кондиционера, от его низкого гудения у нас дрожала грудь, и она курила сигарету, как игрок в покер, и рассказывала мне, что догадалась, что я вервольф, из-за алгебры.

– Может, я просто не тяну математику, – сказал я ей.

Она стряхнула пепел с сигареты, стукнув по ней указательным пальцем – я никогда прежде не видел столь совершенного движения, столь непосредственного – и отрицательно покачала головой.

– Алгебра в другом конце здания вот от этого, – сказала она, похлопав по кондиционеру.

Я пожал плечами – это все знали. Всем было известно, что все остальные классные комнаты имели подводку холодного воздуха по системе труб, так что на конце линии не оставалось ничего – там, где в седьмом классе преподавали алгебру и солнце Джорджии жестко и обвиняюще смотрело туда.

– Ты делаешь так, – сказала она, отведя сигарету от рта, чтобы можно было чуть высунуть язык и легонько засопеть, часто и неглубоко.

Я крепко сжал губы.

Она затушила сигарету о цемент.

– У волков потовые железы на подушечках лап и… – в этот момент она каким-то образом коснулась моего настоящего рта и языка, – и на языках.

Сейчас я ощутил ее вкус.

Не специальными волчьими вкусовыми рецепторами.