– Это был просто козел, – сказал он. – Один из десяти тысяч козлов.

– А у нее было девять тысяч девятьсот девяносто девять других?

Даррен просто уставился в окно.

– Полагаю, ты ей именно этот аргумент и привел? – продолжала Либби. – Как ее звали? Сисси, Сесилия, Сесили…

– Ни у кого по имени Сесили в мировой истории не было козла! – ответил Даррен.

– Сьерра, – сказала Либби, словно отвечала на вопрос в игровом шоу.

Даррен резко отвернулся, загремел на кухне формочкой для льда, пока та не развалилась пополам. Он бросил ее в раковину и наполовину вышел, наполовину выскочил из задней двери, исчезнув в ночи. Его одежда была разбросана по траве ростом по колено так, что примерно через тридцать секунд после его исчезновения его штаны и рубашка все еще раскачивались взад-вперед, все медленнее и медленнее.

Затем начал накрапывать дождь. На единственную его пару брюк.

Я увидел, как они потемнели.

В Джорджии все время идет дождь.

Может, потому, что мы были здесь, не знаю.

– Он вернется назад с козлом, – сказала Либби, вытягиваясь на диване, который теперь полностью принадлежал ей. – Люблю козлятину.

Я впился взглядом в игровое шоу, ничего нового из него не узнал, разок отрицательно покачал головой, сказав себе, что не буду заводить телефонную книжку для девушек, как Даррен. Так что имя бывшей девушки не заставит меня выскочить в дождливую ночь, потому что, когда я вернусь, я буду пахнуть псиной.

И снова я ошибся.

Бриттани была из тех, кто носит одни и те же черные джинсы каждый день. Они сидели на ней так же в обтяжку, как леггинсы на всех девушках в тот год.

Остальные девушки носили рубашки, открывавшие пупок, или большие свитера, или пиджаки бойфрендов. Бриттани носила черные футболки с рукавами, которые заставляли меня думать о роботах. У нее были черные армейские ботинки, всегда не зашнурованные до конца, но оба не зашнурованные одинаково, всегда с высоко поднятыми язычками, чтобы они могли хлопать, свешиваясь вперед. Наверняка у нее часы уходили, чтобы накраситься черными тенями, чтобы глаза были как у енота. И когда она выходила в этом макияже из дому, у нее была еще и черная помада.

И я тоже посматривал на нее, да.

Мы с ней всегда были на задней парте или в хвосте группы или собрания. Мы были два основных члена общества-всегда-одних-и-тех-же-штанов.

Я не приветствовал ее кивком то и дело, словно признавая наше положение, наш статус, и, может, даже имея какое-то смутное мнение о том, насколько мало нас это волнует, но, в отличие от Даррена, я понятия не имел, какие слова надо сказать настоящей живой девушке.

Привет, ты меня не знаешь, и через несколько недель я уеду. Я помню, как мой дядя однажды сожрал сбитое животное прямо у дороги. Моя тетя может открывать консервные банки зубами, но она делает это только тогда, когда думает, что никто не слышит. Мы похоронили моего деда трактором, который угнал мой дядя. Я все еще помню, как пахло дизельное топливо в ночном воздухе. Моя тетя тянула себя за волосы, чтобы не плакать, но потом все равно расплакалась.

Как оказалось, Бриттани заговорила со мной первая.

Или не заговорила. Но она дала мне кое-что. Устроила типа испытание. Я мог сказать, что это испытание, поскольку ее глаза следили за моим лицом в целом, когда она дала это мне, – не дрогнет ли у меня чуть-чуть мускул на щеке, и тогда она что-то поймет. Она все поймет.

То, что она дала мне, – за это нас обоих бы отчислили.

Это была пуля.

Латунная гильза и тускло-серебристая круглая головка.

Наверное, я должен был бы вздрогнуть. Мускул на щеке должен был дернуться. Уголок рта должен был еле заметно приподняться.