Сейчас я ощутил ее вкус.

Не специальными волчьими вкусовыми рецепторами. А вкусовыми рецепторами четырнадцатилетнего парня. Внезапно все мое тело покрылось этими рецепторами.

Я сглотнул, отер губы и сказал ей, что никогда так не делал, никогда не дышал как собака.

– Как хочешь, – сказала она. – Он сказал мне, что вервольфы умеют скрывать…

– Он? – перебил ее я.

– Мой дедушка, – сказала она, глядя, как внесезонные футболисты собрались в кучу для какой-то цели. – Он говорит, что вервольфы умеют скрывать все, кроме этого. Это как привычка. Иногда они забывают об этом думать, это так естественно.

Я пообещал себе никогда так больше не дышать. Может, вообще больше не дышать на людях.

– И что еще он тебе рассказывал?

– Серебро, – сказала она, словно ставя галочку в большом списке. – И луна, это все выдумки для кино. И это, – она на миг показала ладонь с пентаграммой, – тоже все фигня.

– Тогда зачем ты это делаешь? – сказал я, воспользовавшись поводом задержать ее руку в своей, чтобы рассмотреть блеклую синюю пентаграмму.

Она отняла руку и вытащила очередную сигарету.

– Потому что собираюсь стать одной из них, – со стопроцентной уверенностью сказала она, глядя на меня поверх пламени зажигалки.

– Вервольфом? – сказал я.

– И ты мне поможешь.

Когда она выдохнула в другой раз, она опять отвернулась от меня. Тонкий серый дымок, огибая ее, поплыл ко мне.

И, нарушая свое обещание, я открыл рот, чтобы попробовать его вкус.

Я дождался, пока Даррен убежит на ночь, чтобы спросить Либби.

Мне пришлось случайно проснуться рано, чтобы поймать ее на входе в дом с распущенными волосами, поскольку после целой ночи с тугим «хвостом» у нее болела голова и ей было тяжело заснуть.

– Все страньше и страньше, – сказала она мне, убирая волосы с глаз и делая вид, что ей еще хватает сил на разговор.

Снаружи все еще кашлял наш фургон с надписью «Амбассадор». Так глупо, когда ты можешь выключить машину, а она будет пытаться ехать еще пару-тройку минут. Даррен говорил, что это из-за содержания кислорода на этой высоте над уровнем моря, микроскопического содержания в воздухе криля и планктона в штатах возле северной части Мексиканского залива. Либби говорила, что это потому, что машины AMC  прокляты.

Я верил Либби. Вот потому я пришел с этим к ней, не к Даррену.

– Волчий поцелуй – это правда? – сказал я с места в карьер и абсолютно невзначай и случайно, как только мог.

Вместо ответа она сначала аккуратно разбила два яйца в сковородку и встряхнула ее за рукоятку, чтобы белки не слились.

– Волчий поцелуй, – сказала она.

Мне о нем рассказала Бриттани.

– Это типа когда ты, – сказал я, не уверенный в том, что правильно говорить об этом, когда она не смотрит на меня, самому доводить мысль до конца, – ты берешь ртом чью-то кожу, и затем ты, ну ты знаешь. Меняешься. И зубы…

– И твои зубы входят в кожу, как при укусе, – сказала она. – Только это иной вариант укуса. Поцелуй, но зубами.

– Предполагается, что так безопасно, – сказал я. – В обход проблемы. Стечение обстоятельств. Ну типа как первая человеческая слюна особая, оберегает десны от заражения. Как молозиво.

Она снова встряхнула сковородку.

– Молозиво, – повторила она, догоняя это слово.

– Первое молоко, – сказал я, прямо по научно-популярному фильму.