Изменить размер шрифта - +
 — Я… привыкла.

— Извините, — прошептала Стася.

— Когда-нибудь все сложится. Боги не могут так, чтобы вовсе шанса не было. А значит, сложится… и Зорянка вспомнит. Или Вышнята расскажет. Он некоторых особо не любит. Тоже раньше поговаривали, что зверь этот опасен, особенно, когда он на Лисовскую оскалился. А выяснилось, что эта Лисовская травила меня тишком, да… мой охранник и оберег.

Царица огладила юбки.

— Ныне защитить надо не меня с Зорей, а моих детей…

И вновь на Стасю поглядела. А та поглядела на царицу, ожидая продолжения.

 

Глава 45. О тяжести женской судьбы

 

…странно-то как, жопа есть, а слова нету.

 

Мишанька к боярыням подбирался бочком. Ноги гудели… кто бы знал, до чего утомительное это дело, хороводы водить. И голова кружилась. Во рту было сухо. Хотелось есть, пить и просто растянуться на траве этого вот садика, чтобы несколько часов просто лежать, не шевелясь.

…а еще песни пели.

Благо, его хоть не заставляли. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что не заставляли его и хоровод водить. Более того, появлению Мишаньки высокородные боярыни явно не обрадовались. Настолько, что Медведева и возмутилась вслух, но возмущение сие было остановлено одним движением брови постельной боярыни.

— Не бузите, — прогудела та, руки в боки упирая. — А кто станет, тот пойдет с вышиванием сидеть. И пока не вышьет плат, из светлицы носу не покажет.

— Вы права не имеете! — сказала остроносая Коселкова, полоснув Мишаньку взглядом, будто это он во всем виноватый.

— Поговори мне тут, живо узнаешь, чего я имею, а чего нет, — ответила боярыня, взгляда не убоявшись. — Ишь, привыкли… тут вам не папенькин терем.

— Это точно, — Медведева сделала вид, что Мишаньку не видит.

И остальные тоже.

Только хрупкая с детским личиком Любава Соколова протянула ладошку и сказала:

— Злые они.

Мишанька согласился: как есть злые. Собаки дворовые и те подобрее бывают. И это тоже ему было донельзя удивительно, ибо в прежнем его обличье злые женщины Мишаньке не встречались. Наоборот, все-то ему улыбались, привечали, восхищались.

А тут…

— Устала, — пожаловалась все та же Соколова, присаживаясь на травку. — Ножки болят. Не хочу больше хороводы водить…

— Больше и не надо, — Медведева окинула соперницу насмешливым взглядом. — Все одно не умеешь, идешь, что корова ступает. Небось, у купчихи-то лучше выходило.

Упомянутая купчиха голову задрала и сказала этак, в бок.

— Может, мы и не больно хороводам ученые, зато и шелка мои не долгами оплачены…

— Ложь! — взвилась Медведева.

— Да неужто? — Куницына, до того державшаяся скромно, подала голос. — Помнится, слыхала я, будто бы вы совсем землицу-то подрастеряли…

— Не твоего ума дело!

— Не ссорьтесь, пожалуйста, — попросила Соколова, Мишаньку за руку схватив. — Когда ругаются, у меня голова болит!

— Странно, — хмыкнула Медведева. — Чему там болеть? У тебя там пустота одна.

Любава часто заморгала и на глазах её ясных слезы появились.

— Не обращай внимания, — Мишанька произнес это тихонько, но все одно услышан был.

— Да уж… выбрали невесту государю… будет царица пуста, что бочка. Только и умеет, что платье носить да улыбаться.

— Иным и того не дано, — это высказывание отчего-то задело Мишаньку до самой глубины души.

Быстрый переход