Сейчас Питер бежал, как никогда не бегал раньше, — бежал с восторгом. Он чувствовал, хоть и не мог бы выразить это словами, что бежит к взрослой жизни, оставляя детство позади. Он ненавидел детство. Убегал от него с радостью. Он был готов доказать, что он мужчина, готов принять огненное крещение, пусть даже это будет стоить ему жизни. Цена его не смущала — только бы бабушка успела об этом узнать, только бы все узнали, что он спас ей жизнь.

Он бежал с трудом, потому что в лицо ему бил горячий воздух, и все ждал, что из дыма, как призрак, появится бабушка. Но она не появлялась. Он все приближался к концу длинного подъема, к тому гребню, что отделял тесный мирок, где жили Фэрхоллы, Бакингемы и остальные, от огромного внешнего мира. Но бабушка все не появлялась.

Он поднялся на гребень. Впереди бушевало, рвалось, неистовствовало что-то невыносимо величественное. Пожар был всего в какой-нибудь миле, может быть, даже в полумиле, но всяком случае, водохранилище его не остановило — невидимое, оно вскипало там под клубами пара, и взлетел на воздух невидимый дом Робертсонов, и невидимое жилище Коллинзов рассыпалось в прах, ушло в землю.

Пожар явился Питеру как нечто живое и злобное, как бесформенное чудовище, все время меняющееся, непостижимо огромное, бешеное чудовище, неимоверно жадное, пожирающее все вокруг без разбора, даже то, что ему не по вкусу, — сначала разжует, перемелет, а потом уж выплюнет в небо. И небо вопило от несъедобных вещей, которые пожар извергал из своей пасти, посылая им вслед яростную пену, щелкая тысячами языков, гоня перед собой все, что еще уцелело в густом зеленом лесу, — визжащих кроликов и мелких кенгуру, лесных мышей и крыс, коров и коз, пони и толстых, как свиньи, вомбатов, ящериц и змей и всяких ползучих и летучих тварей. Только не бабушку Фэрхолл.

Лорна и Грэм стояли в грязи на морковном поле, держась за руки. Это казалось вполне естественным. Им казалось, что они знакомы всю жизнь. И они знали, что будут знакомы до конца жизни, даже если жить осталось не считанные огненные минуты, а еще десятки лет.

Они стояли в жидкой грязи, отделенные полукругом поливалок от построек и высоких деревьев, глядя, как в лесу таинственно загораются огни, как пламя тут и там внезапно прорезает сумрак. А потом поливалки мало-помалу стали сдавать. Сначала иссякли те, что стояли выше по склону, потом и остальные тихо забулькали, словно устали плеваться и теперь хотят втянуть воду в себя.

— Что там случилось?

— Может, оно и к лучшему, — ответила Лорна, — Если б закипел ручей, нас бы насмерть ошпарило, — А сама подумала: «Опять папа не уследил. Оставил мотор без горючего».

Женщины заткнули пробками кухонную мойку и корыта в прачечной и открыли все краны. Не успели они это сделать, как вода перестала идти. Баки были пусты.

Они оттащили ковры подальше от дома, вниз по тропинке, туда, где уходила в землю вода из сточных труб, куда утром стекла вода из переполнившейся ванны. Веревочный коврик из прихожей, сухой и жесткий, тонкий ковер из комнаты Стиви и толстый, еще не просохший, из комнаты Стеллы. Они сложили их один на другой, облили водой из ведер, кастрюль и бидонов, которые наполнила Стелла, и забрались под эту мокрую кучу.

Питер как пьяный бежал дальше, подгоняемый бешеными порывами ветра, дувшего теперь не со стороны чудовища, заполнившего долину, не сквозь него, а навстречу ему, ветра, который родился в более прохладных краях и гнал дым, и пыль, и мусор гигантскими тучами, гигантски ми вихрями обратно в пекло, ветра, который оттягивал в сторону жар надвигающегося пекла, оттягивал дым и пары, пыль и мусор прямо вверх, в небо.