У Лёхи теперь собственное дело. Он всё дергается, боится, и правильно боится. Достаток пришел буквально вчера. Ему кажется – как пришел, так и уйдет. Не за себя боится. Одна голова не бедна, а и бедна, так одна. Говорит Лёха всю дорогу про рис. Сколько он где стоит, как его моют, дробят. Какие из него блюда готовят. А то мы не знаем. Редко когда беззаботно вспомнит: в Алма-Ате хорошие книги на русском языке просто так на прилавках лежали. Это из другой жизни. Теперь небось не лежат. Там еще водились роскошные русские библиотеки. Читай – не хочу.

Каких только людей у нашего царя не было! Мусульманские народы… калмыки-буддисты… А про казахов трудно даже что-либо с уверенностью сказать. И опереться почти не на что. Повзрывали мы у них атомные бомбы, позапускали космические ракеты с Байконура. Пошумели, наколбасили и ушли. Этот дорелигиозный народ сомкнул свои немногочисленные ряды и застыл в молчанье, не сулящем ничего хорошего. До сих пор Лёху дрожь пробирает – а ну как остался бы без российского гражданства? без вины виноватым? И никаким ластиком не стер бы страшного клейма? Просыпается в холодном поту. Снова погружается в беспокойный сон, а перед глазами всё рис, рис.

Полёт над хутором Тетеревищи

Рыжая кобыла Иветта склонила шею, как под Алешей Поповичем. Ладит скинуть меня в затопленный глинистый карьер, откуда выбраться практически невозможно. На том берегу Ариадна Павловна мечется по вскопанным под картошку грядкам. Задыхаясь, кричит нам обеим: Маруся! Иветта! Иветта… Маруся… Костика нет уже целую неделю, он в бегах от жены своей Инны. Та в поликлинике поселка Внуково склонила аккуратную головку над разинутой пастью пациента, кладет временную пломбу. Ася, дитя этой супружеской пары, из последних сил держит пса Злодея. Тот лает на кобылу и на меня. Разгоняет по окрестным лесам пугливую тишину. Дебри обступили хутор Тетеревищи, спрятанный в зоне отчужденья аэродрома. Здесь ничего не строят, чтоб самолету, коли не дотянул он до посадочных огней, на худой конец было куда падать. Через поле дом отдыха в имении Катуар, где Костик работает истопником, электриком, сторожем и дворником, а дед его, отец Ариадны Павловны, служил управляющим, чем знатная Ариаднина родня отнюдь не гордилась.

Кобыла меня в карьер не сбросила. Удалось оттянуть ее от обрыва и развернуть хвостом к яме. Я громко пою для ободренья слушательниц: Вы плачете, Иветта, что Ваша песня спета – и побуждаю кобылу войти во двор. Норовистая, она в последний момент соображает, как меня поставить на место. Резко шарахается в воротах, задевая моей ногой о столб, и я сходу опускаюсь на плиту, вкопанную при въезде. Не строй из себя амазонку. Где сядешь, там и слезешь. Покуда искры сыпятся из глаз, глубинная суть вещей успевает дойти до меня, и я встаю на ноги, освободившись от многих иллюзий. Мне тридцать пять. Земную жизнь пройдя до половины, редко какой человек не заплутается. Годы, кратные семи – в них таится подвох. Свершив пятую седьмицу, я споткнулась о всеобщий камень преткновенья. Поползновенье жить по-своему наталкивается, как в броуновском движенье, на устремленья других людей. Нина Дорлиак поет чистым бесстрастным голосом – слова придуманы взамен честного перевода псалма: сча-астья ма-ало на зе-емле, э-это сча-астье не те-ебе. Великодушный Рихтер, столь приверженный к ансамблевому музицированью, подтверждает распетую ею истину. Им двоим попробуй не поверь. Моя шестнадцатилетняя дочь Ляля, устав колебаться вместе с линией партии, ушла жить к бабушке с отцовской стороны. Удар был куда страшней, чем нежели сегодняшний, спровоцированный кобылой Иветтой.

Поставив на своем, Иветта набила полон рот сена и милостиво разрешила закрыть себя в сарае.