|
Мы с Ариадной Павловной, будто сговорившись, тотчас забыли о прискорбном паденье. Меня отрядили в дачный поселок внешторга к разлучнице Кире осуществить привод пропащего Костика. Я сошла вниз по склону, что служит зимою горнолыжным для всей округи. Подъемник Костик соорудил на дармовой электроэнергии, проложивши кабель через поле от дома отдыха. Зимой метит свою линию электропередач еловыми лапками, воткнутыми в снег – на случай аварии. Рослые ели, символ и герб хутора Тетеревищи, сбегают с горы. Пересчитываю их, задевая вытянутой рукой нижние ветви. Те ложатся наземь, образуя нерукотворные шалаши. Птицы робко отзываются на приветствие. Выслушав их, возглашаю в ответ: Как он любил родные ели своей Савойи дорогой». Внизу бежит безымянный ручей, то ли речка. На лугу оборудован теннисный корт. Костик прикалывается по-всякому. Лечу, не помня боли. Впереди по просеке подросший выводок расхристанных собак одинакового песочного цвета гонит лису. Худая, грязная, она уж волочит измазанный глиною хвост. Стало быть, и ее песенка спета. Не отождествляя себя с лисой, тем не менее испытываю некое стесненье в груди. Меж стволов просвечивает обочина летного поля. Самолеты неподвижны в размеченных белыми линиями квадратах. В поселке легко нахожу по описанью старую, но сравнительно комфортабельную дачу. Инночкина разлучница живет здесь постоянно. Внучка какого-то именитого большевика, заблаговременно умершего своей смертью, но всё же выброшенного из пантеона в ходе троцкистских процессов. Преподавала поблизости в колонии для несовершеннолетних. Уволена за роман с воспитанником. В сельских школах дело обычное, по безвыходности демографической ситуации. Однако вблизи Москвы, да от такой красавицы – воспринято как вызов.
Пока еще цирцеи не видала. Не заперто, вхожу. Сидит среди зеркал, одна, без ангелов, и на руках младенца не держит, но похожа на мадонну. Чуть выслушав, встает нетерпеливо и, как в немом кино, заламывает руки, до локтя обнаженные. К вискам, под локоны ладони прижимает и в павловский лазоревый платок озябшие внезапно плечи прячет. Того лишь одного пока добившись, что на работе друг ее, бегу туда. Мои ни дни, ни вёрсты не считаны. Вот и именье Катуар. Вот и Костик, вылитый Даниэль Ольбрыхтский, подгребает на задах десять лет как рассыпанный уголь. Его физиономия не выразила радости при моем появленье. Должно быть, оттого, что не все мышцы Костикова лица управляемы. Ариадна Петровна относит это на счет взрыва, произведённого сыном в лаборатории химфака МГУ, после коего он был исключен. Но у Аси то же свойство, слабее выраженное. Тонким лицам обоих такая странность придает загадочное выраженье. На материно приглашенье Костик ответил да-да, ничего более, и удалился по первой апрельской жаре окунуться в холодный пруд. Я пошла верхней дорогой на хутор, считая по пути бабочек, отдельно капустниц, отдельно шоколадниц. В голове вызревала мысль, продиктованная женской солидарностью: Инна должна проучить мужа подобно тому, как Иветта проучила меня. На другой день с работы я позвонила другу, легко ранимому зубоскалу Захару, находящемуся в полной растерянности относительно дальнейшего устройства своей жизни. Захар, голубчик, ни свет ни заря – не хочешь ли, братец, жениться? Захар предложенья так сразу не отверг. Как та Ханума, расписывала я молодую женщину, пребывающую в полном небреженье от мужа. Успех первого разговора меня окрылил. Звоню Инне в поликлинику. Она сунула ватку за щёку пациента, взяла трубку. В общем, я надела кукол на обе руки и поднесла вплотную друг к другу. Мой Бог, какие шишки с елей дорогой Савойи посыпались вскоре на меня! Захар: «Моя Марусечка, с ее стороны не исходит никаких флюидов… я так не могу…» Инна (плачет в трубку): «В жизни не встречала такого… такого…» Наконец, звонки с обеих сторон прекратились. Неужто сладилось? И тут же - звонок Костика, в голосе издёвка: «Что пропала, Маруся? Иветта стала как шелковая…» Приезжаю. |
