Был Петров день. Отзвонили звонарь с дружкой, приехали на дачу. Лариса пекла пирог с малиной – именины Никитина прадеда, отца Виктора Петровича Воробьева. Печь, сложенная Иван Антонычем, была снабжена двухконфорочной плитою в выемке кирпичной кладки и духовкою под плитой. Черти любили забираться в остывшую духовку. Любили тепло – память о родном пекле. Вернулись бесы вместе со звонарем – Никита сидел в коляске, черти гроздью висели за спиной правильного Иван Антоныча. Шмыгнули в дом, расселись по углам. Ларисе ни к чему: она их как всегда не видит. Никита потихоньку дал бесам корку от пирога. Шустрику, Шортику… а где Шельмец? С мотоцикла слезали в полном составе. В сени входили – тоже. Шельмец не объявился ни поутру, ни в обед. И через сутки позвонил со СВОЕГО смартфона на Никитин смартфон. Гуляет по Парижу. Летняя шляпа, черные очки. Рыльце упрятано в острый воротничок наимоднейшей рубашки. Ажурные полусапожки укрыли копытца. Фланирует по бульварам. Что, Оглоеду с Огрызком можно, а мне нельзя? Швеция. Франция – один черт. То есть уже трое наших чертей эмигрировало. Результатом дерзкого побега Шельмеца стал развод Маринкиных родителей. Обое завели во Франции новые семьи и перестали заниматься дочерью. Бесы небось не ангелы. Нашкодил, прикрывшись благой целью.

Она вернулась, Марина, с Шельмецом в саквояже. Ей, как и Никите, исполнилось двадцать один. Родители, по западным стандартам, оставили ее самой о себе промышлять. Консерваторию успела окончить там. Четыре года как ее увезли. О боже. как она с тех пор переменилась. Бледное, нервное лицо. Накрашенные вампирские губы. Худые руки с коротко остриженными, но намазанными черным лаком ногтями. Попросила вон жильцов из квартиры в консерваторском доме. Вселилась. Проверила беглыми пальцами рояль – не нужна ли настройка. Стоял июль. Липа, робко тянувшаяся из чугунной решетки, пыталась цвести под окном. Молодой нахальный бес валялся под роялем, по-йоговски вывернув ноги и поставив копыта на медные педали. Подсевшая на парижскую жизнь молодая женщина медленно приходила в себя. Бес, наскучив ждать, толкнул ее в ребро. Маринка кинула в только что разобранный саквояж кой-какие вещи и без предупрежденья отправилась во Мценск. Шельмец сидел в ее багаже тихонько, боясь спугнуть удачу, к которой шел (скакал) два года.

Опять был Петров день и пирог с малиной. Им пахло еще от калитки. Заметно постаревшая Лариса встретила незнакомую смуглую даму на крыльце. Ларисины глаза слезились от печного дыма. Наконец в них стало проясняться – узнала. В смущенном молчанье сидели ждали. Вот затарахтело в конце улицы. Ввалились двое звонарей со своим свингом. И сразу всё переменилось, перевернулось. Воскресший Никита обнял сияющую девочку. Шустрик и Шортик целовали в вытянутое рыльце долгожданного Шельмеца. Пирог, накрытый полотенцем, источал аромат и требовал к себе вниманья. Иван Антоныч доставал из буфета заветную чекушку. Воробьи по своему обыкновенью клевали недозревшую вишню. Собиралась гроза. Ништяк. У нас все дома.

Лариса и Никита освободили комнату, что снимали в Москве с таким скрипом. Лариса осталась зимовать во Мценске с осчастливленным Иван Антонычем. Никита переехал к Маринке. Расписываться она не пожелала. Не пожелала она еще многого и многого: готовить, убираться, стирать. Приходила по найму узбечка. Многого Марина, напртив, пожелала: свободы, тусовок, тряпок. Ее, прежнего подростка, хватило на первые минуты встречи.