|
Олег уступил ему финишную прямую, поотстал, сделал пару шагов в сторону. И тут хоровод из ПЯТИ бесов, хорошо знакомых Олегу - двоих матерых на букву «О», троих молокососов на букву «Ш» - закружился вокруг обоих, Олега и алкаша одновременно, недвусмысленно связав их друг с другом. Алкаш повернул к Олегу свое дикое лицо и возопил: «Сынок! Олежик!» С ужасом Олег прозрел черты, запечатленные на старых семейных фотографиях. «Отец, - сказал он с дрожью в голосе, - какого черта ты здесь делаешь? куда ты, черт тебя возьми, прешься?» - «Как куда? к внуку, к Никитке». - «Повороти вспять, отец. Ты там сто лет не нужен».- «А ты нужен?». И продолжал пилить к подъезду с целой свитой бесей. Тут и метель поднялась, будто не в первый день рождества шел Олег, а вчерашней ночью, облюбованной нечистью для всякого непотребства. Все семеро уж достигли подъезда. Оставалось лишь набрать код домофона. Олег спасовал и подался к себе – не к себе в Железку. Сел в вагон, отдышался. Тьфу ты, черт! алкаш идет по проходу и – прямо к нему, к Олегу. «Отец! отчего ты не во Мценске?» - «Я давно уж живу в Реутове, сынок. А ты отчего не во Мценске?» Олег и сам не знал толком, отчего. Оборотень-отец и впрямь сошел в Реутове. Олег было обрадовался и вдруг заметил: пятеро бесей у него на хвосте. Сидят, звонко барабанят по пустым подтянутым животам. С нами крестная сила! Было ему. Олегу, прилежно учиться в орловской семинарии, а не заниматься рэкетом по ночам. Вот теперь ему здорово за пятьдесят, и волос поредел уже, и голос сел – был поначалу чисто поповский тенор – а всё никак не расхлебается с чертями. Света божьего не взвидишь. В смятенье чувств сошел как некогда в Никольском и вьюжной ночью заспешил ко храму. Нет, огонек не теплится. Обратно на платформу едва доплелся. Дома – не дома Татьяна приняла его за пьяного и не впустила. Сел на ступеньки, плачет. Пустила, сжалилась. А ну. дыхни. Ну ладно, иди ложись. И вьюга улеглась.
Олег однако не заснул. Он усомнился: отец ли то был или бесовское наважденье? Чтоб человек так много пил – так долго жил? Чтоб человек, который не просыхает, знал о триумфах им никогда не виданного внука, знал его весьма недавний адрес? чертовщина. Олег засомневался и засобирался. Еще и первая электричка не пошла, крадучись вышел из дома, неродную прелестницу покидая средь сна. Куда? во Мценск. Не к Римме, нет. Она такая же неродная. К матери. Скорее к отчиму Иван Антонычу. Он единственный, кто удерживает бесей в рамках приличия. Он на них управу знает. На Курском вокзале, порядком подождавши, сел в орловский поезд - и лишь тогда почувствовал себя в относительной безопасности. Во Мценск попал уже в следующей темноте. Овеваемый метелью почище московской, думал: на дачу сейчас не доберусь. К Римме? вцепится, поди. И тут звон, спасительный звон слетел с высоты. Скорей ко храму. Здесь не то, что в Никольском. Здесь всерьез. Раздавая пинки рассевшимся на ступеньках безвредным чертям, Олег поднялся на колокольню. Господи, как изменился Иван Антоныч за полгода! обвальное старенье. Олег, я молился, чтоб бог мне тебя послал. Идем к отцу Анатолию, тебе звонарем быть. И мотоцикл ты поведешь: у меня колено не гнется. Какие еще права? ни один мент во Мценске тебя не тронет. А с февраля я тебе освобожу материну квартиру. Пошли к батюшке. Свена в Большом театре оставили – не на первых ролях, но всё же. Марина стала охотно отпускать Никиту во Мценск. Весной родила ему сына, больше похожего на Свена. Но уж Саше этот мальчик точно приходился внуком. Однако Саша по части нянчить была абсолютный нуль, как и сама Марина. Младенца отправили к Ларисе – к семидесятипятилетней Ларисе, вынянчившей много чужих деток. Она, конечно, об обмане не догадывалась, так же как и Никита с Иван Антонычем. Они трое в умиленном настроении приняли дитя. И все пятеро поименованных здесь чертей оказались столь же недалекими. |
