Никита прямо на обеденном столе пишет, переводит нотную бумагу. У него появился ранний страх смерти. Вот не успею закончить… Всё равно что-нибудь да не успеет. Успокоился бы лучше. Кругом вечерняя благодать. Из-под тучи солнышко, от Мценска звон. Мотоцикла за воротами нет. Знать, Огрызко с Оглоедом сами поехали – без Игоря справляются. Избалуют они его, как избаловали Олега. А звонит Игорь классно. Но и пирог с вишнями хорош. Весь пропитан соком. Эта дача – наша маленькая удача. Правда, без чертей и на шести сотках наломаешься. А с чертями просто двенадцатисоточный рай. Вот таков настоящий у бога рай. Дальше наша фантазия не распространяется.

Как у нас-то в раю древеса растут,

На ветвях поют птицы райские.

Как у нас-то в раю жить-то весело.

Как у нас-то в раю жить–то некому.

Так уж и некому. Лариса с Иван Антонычем, да отец Анатолий. Может статься и Олег с ними. На рисунках Ботичелли тонкие такие деревца в раю. И у нас тонкоствольные вишенки. Соловей по ночам прилетает, на таком вот тонком прутике поет. Никита, закончишь ты или не закончишь последнее свое сочиненье – если так вот всё время писать, то уж наверняка не закончишь – ты уже видел краешком глаза счастье. Когда Иван Антоныч тебя ребенком на колокольню брал. Когда подросток-Маринка с тобой в четыре руки играла. Когда, юная, венки тебе плела. Когда ты переворачивал страницы альбомов, держа Петрушу на коленях. И сейчас, когда Славяна хлопает тебя по плечу: Никита, ты заработался. Отбирает у тебя нотную бумагу, аккуратно складывает, сует под крышку фортепьяно. Подумавши, приносит миску с водой, в которой плавают лепестки роз, и окунает Никитины фортепьянные пальцы. Он в их молодежной компании пятый-отмеченный. Его одобрило грядущее в их лице, в их четырех лицах, по капризному своему выбору. Не спасет никакая престижная международная премия – их много, премий и лауреатов. Улетят в ноосферу с его душой только счастливые минуты. Лепестки роз, плавающие в глиняной миске, что осталась от мценских базаров минувших времен. Звуки Петрушиной свистульки – он выводит его, Никитину, мелодию. Memento mori. Пока не поздно, присоедини к этой компании какого-нибудь очкастого консерваторского парня. Было бы кому хоть разобрать его, Никитины, каракули, когда… Как всё зыбко. Вдруг эти четверо не захотят, или тот, очкастый, ужаснется их свободе. Оставь попеченье. Делай что должно, и будь что будет. Черти моют нехитрую посуду. Четверо юных нюдистов расхаживают там, на Ларисином участке, в чем мать родила. Облезлый седой Игорь клюет носом в краденом кресле. Вернулись Огрызко с Оглоедом, смиренно ужинают рыбьими хвостиками и прилипшими к блюду крошками пирога. Чертям, промежду прочими добродетелями, свойственна умеренность в еде. Звон застрял в ушах Огрызка и Оглоеда – время от времени оттуда вылетает, ко всеобщему удовольствию. Воробьи как всегда расклевывают вишню, шустрики стреляют по ним из рогатки, нарочно не попадая – так, попугать. Это шустрик-то промахнется? да никогда. Просто не хотят огорчать Никиту. Подумайте: дохлый воробей кверху лапками под вишней. Бр-р-р. Игорь уже храпит. Очень мелодично храпит. И вообще его все любят. Считают Ларисиным приемышем, хотя утвердился он здесь уже без Ларисы. Но Никиту маленького, бывало, высоко подбрасывал – Лариса ойкала. Сколько тут толпится невидимых сиротских душ, ею обласканных. Покинут ненадолго тела и потрутся об Ларисины вишни. А кто уже умер из ее воспитанников, те на небе робко дотрагиваются до ее заметно светящейся души, как некогда цеплялись за любой малый краешек ее подола. Все мы у бога сироты. Одни в детдоме, другие в родительской квартире. Все подсели на надежду, что нас подберет любовь. С записочкой в кармане, с медальоном на шее - ищем всю жизнь, кто нас возьмет.