Понемногу Никитины двенадцать соток превратились в музей под открытым небом. Иногда к великолепной четверке приезжали товарищи. Устраивали в темноте освещенье, топча клубнику. Подсвечивали шедевры, поливали шампанским. Щелкали фотоаппаратами-мыльницами. Что-то курили всем скопом. Некурящий Никита марихуану от немарихуаны не отличал. Свобода была обоюдной. Если они, молодые, вольны были придуриваться по-своему, то рано поседевший Никита имел право играть роль неоконсерватора. Его обожали, ему в виде исключенья позволяли быть самим собой. Очень великодушно с их стороны. Тем более, если учесть, что он, Никита, был хозяином. Петр не покинул Никиты, бдевшего с ним, бывало, в строгановке. Включил в свой круг, но оказывать на него давленья не стал, Помиловал. Накрепко привязались друг к другу черт с младенцем. Только младенцем в данном случае оказался старший.

Вечный сирота Игорь показал себя мужиком смирным. На пустыре за детдомом видал всякое. То и удивить его было трудно. Ночные богемные фестивали Игоря не шокировали. Выпьет и спит. Никита же ловил игру быстро движущихся теней, переводя ее в звук. Как Игоря сложно было удивить, так Никиту нелегко было испугать. Выученик чертей обладал завидным бесстрашием. Черти же – черти как на Лысой горе крутились. Чистое дело – бес перед заутреней. Бенгальские они, шутихи и хлопушки. А соседи по участку? они ничего не видели и не слышали. Это уж черти взяли на себя, как и обильные угощенья. Утром здоровались как обычно. Посмотрел бы покойный Иван Антоныч на этакий шабаш.– его бы удар хватил. Лариса, если б ее спросили, ответила бы в своем духе: «Уж если я вынесла бардак воробьевского дома – мне всё нипочем». А всего-то бардака было что три кошки в квартире да неубранные Сашины трусики на постели. Но Лариса и за гробом осталась придирчивой, не тем будь помянута.

Восемь чертей вставали после оргии ни свет ни заря. Приводили в порядок помятый садик. Только что роз не перекрашивали. Откатывали подальше мотоцикл, чтоб фырчаньем не будил гостей. Молодежь – с вечера не найдешь, утром не разбудишь. Огрызко с Оглоедом отправлялись звонить. Брали с собой Игоря – он уже шатался возле разбросанных по всему саду импровизированных столов, ища чем опохмелиться. Игорь по характеру человек не ведущий, а ведомый. Пригласят – плюхнется в мотоциклетную коляску. Промолчат – и он промолчит. Иной раз взглянет – а в коляске уж сидит Никита. Умытый, радостный, предвкушающий. Значит, будет звонить – черти с вежливой улыбочкой топтаться рядом. Мценские горожане, спеша по мценским своим делам, перекрестят крепкие лбы. Не Иван ли Антоныч с того света вернулся? Нет, выросший звонаренок приехал, который… который.. ну как это? кто музыку сочиняет. В общем, Ларисин внук, царствие ей небесное. Поплывет звон по округлым холмам среднерусской возвышенности, сам себя обгоняя. И пребудет в царствии небесном у богородицы в чести стольких сирот выходившая Лариса.

А бобыль Игорь понюхает-понюхает, да и найдет чего допить. Дел при бесовском хозяйстве никаких, только под копытами не путайся. Доест вчерашний шашлык из миски – не так много, но ему как раз. Чтоб в дом не заходить, людей не будить – цивильным туалетом не пользоваться -уйдет на соседний заброшенный участок в бурьян. Черти – те на него рукой махнули. То есть лапой. Приехал Никита – подадут ему кофий, пирог с капустою. И, тихонько пятясь задом, удаляются. Ла-у-ре-ат. Никто не помнит – черти помнят. Заливаются птички, вспоминая утрешний звон. Солнце идет слева направо, двигая тени яблонь справа налево. Не ездит во Мценск Маринка. Куда угодно – в Нормандию, Португалию, Мексику – только чтоб не сюда. Здесь ромашки ромашкам передают годами, передают с семенами, какою она была.

Часа в четыре проснется тусовка.